Хайтауэр не шелохнулся.
Он сидит за столом, выпрямившись, руки лежат параллельно на ручках кресла.
Пиджака на нем нет; рубашка -- без воротничка.
Лицо у него худое и вместе с тем дряблое -- словно два лица, наложенные друг на друга, смотрят из-под бледной лысой черепной коробки с венчиком седых волос, из-за пары неподвижно блестящих окуляров.
Часть торса, возвышающаяся над столом, -- оплыла, она обезображена рыхлым ожирением сидячей жизни.
Он напрягся; опаска, желание уклониться явственно написаны теперь на его лице.
-- Байрон, -- говорит он, -- Байрон, что это вы мне рассказываете?
Байрон умолкает.
Он тихо смотрит на священника с выражением соболезнования, жалости.
-- Я знал, что вы еще не слышали.
Знал, что это на меня ляжет -рассказать вам.
-- Чего ж я еще не слышал?
-- Про Кристмаса.
Про вчерашнее и про Кристмаса.
В Кристмасе есть негритянская кровь.
Про него и Брауна и про вчерашнее.
-- Негритянская кровь, -- говорит Хайтауэр.
Голос его звучит легковесно, буднично -- как будто перышко беззвучно и невесомо падает в тишину.
Он не шевелится.
Не шевелится еще несколько мгновений.
Затем кажется, что всем его телом овладевает -- словно части его подвижны, как черты лица, -- это желание уклониться, отвести от себя опасность, и Байрон видит, что его большое, вялое, застывшее лицо вдруг залоснилось от пота.
Но тон его легковесен, спокоен. -- Что про Кристмаса, Брауна и вчерашнее? -произносит он.
Музыка в далекой церкви давно смолкла.
В комнате слышен лишь настойчивый звон насекомых да монотонный голос Байрона.
Выпрямившись, сидит за столом Хайтауэр.
С параллельно лежащими на подлокотниках ладонями, до пояса скрытый столом, он напоминает восточного идола.
-- Это было вчера утром.
Один деревенский с семьей ехал в город на повозке.
Он первый увидел пожар.
Нет: он попал туда вторым, потому что, говорит, там уже был один человек, когда он взломал дверь.
Говорит, что, когда они увидели дом, он сказал жене: больно уж много дыму идет из кухни, -- потом они проехали еще немного, и жена сказала:
"Дом горит".
И, думаю, он, наверно, остановил повозку, и они посидели немного в повозке, поглядели на дым, и, думаю, погодя еще немного, он сказал:
"Похоже на то".
И думаю, что это жена велела ему слезть и посмотреть.
"Они не знают, что горят, -так, я думаю, она сказала. -- Поди, скажи им".
Он слез с повозки, поднялся на крыльцо и немного постоял там и покричал:
"Эй! Эй!"
Он говорит, что огонь в доме уже был слышен, и тогда он вышиб дверь плечом, вошел и увидел того, кто первым увидел пожар.
Это был Браун.
Но деревенский его не знал.
Он сказал только, что в передней стоял пьяный, вид у него был такой, как будто он только что свалился с лестницы, и деревенский ему сказал:
"У вас дом горит, уважаемый", -- и тут только понял, до чего тот пьян.
И он говорит, пьяный все время твердил, что наверху никого нет, и что верх все равно горит, и бесполезно спасать оттуда вещи.
Но деревенский смекнул, что наверху такого огня быть не может -- весь огонь был в задней стороне, ближе к кухне.
Да и слишком пьян был тот, ничего не соображал.
И он сказал, что сразу заподозрил неладное -- по тому, как пьяный не пускал его наверх.
Он пошел наверх, пьяный попробовал удержать его, но он пьяного оттолкнул и пошел.
Он говорит, пьяный стал было подниматься за ним и все доказывал, что наверху ничего нет, но потом, говорит, когда он спустился и вспомнил про пьяного, того уж и след простыл.
Только, думаю, он не сразу про Брауна вспомнил.