К этому времени, я думаю, он отчаялся.
Я думаю, он не только увидел, что тысяча долларов уплывает от него все дальше и дальше, -- ему уже виделось, как кто-то другой ее получает.
Я думаю, ему мерещилось, что эта тысяча вроде как у него в кармане, а тратит ее кто-то другой.
Потому что, говорят, похоже было, будто то, что он сказал теперь, он нарочно придерживал на этот случай.
Как будто знал, что, если влипнет, это его спасет, хотя белому человеку признаться в том, в чем он признался, -- едва ли не хуже, чем быть обвиненным в самом убийстве.
"Ну конечно, -- он говорит. -Валяйте.
Обвиняйте меня.
Обвините белого, который хочет вам помочь, рассказать, что знает.
Обвините белого, а Нигера -- на волю.
Белого обвините, а нигер пускай бежит".
"Нигер? -- шериф говорит. -- Нигер?"
И тут он вроде понял, что они у него в руках.
Вроде, в чем бы они его ни заподозрили, -- все будет ерундой рядом с тем, что он им про другого скажет.
"Ну, вы же умники, -- говорит. -- У вас тут все в городе умники.
Три года вас дурачили.
Иностранцем три года его называли, а я на третий день догадался, что он такой же иностранец, как я.
Догадался до того, как он сам мне сказал".
Все на него смотрят, взглядом перекинутся -- и опять на него.
"Ты знаешь, со словами поаккуратней, если про белого говоришь, -полицейский его предупреждает. -- Все равно, убийца он или нет".
"Я про Кристмаса говорю, -- Браун отвечает. -- Убил белую женщину после того, как три года жил с ней на виду у целого города, -- и ведь он все дальше, все дальше от вас уходит, пока вы тут обвиняете человека, который один может его найти, который знает, что он натворил.
В нем негритянская кровь.
Я это с первого взгляда понял.
А вы тут, приятели, шерифы-умники и прочие...
Один раз он сам признался -- сам мне сказал, что в нем негритянская кровь.
Может, спьяну сболтнул -- не знаю.
Только на другое утро он подошел ко мне и сказал (а сам Браун словами сыплет, зубами, глазами сверкает по кругу, то на одного, то на другого), говорит:
"Вчера вечером я сделал ошибку.
Смотри, не повтори ее".
А я сказал:
"Какую такую ошибку?" Он говорит:
"Подумай немного". Я подумал, он -- про то, что однажды ночью сделал, когда мы были в Мемфисе, а я-то знаю, что за жизнь мою ломаного гроша не дадут, если я стану ему перечить, -- ну и сказал:
"Я тебя понял.
Не собираюсь я лезть не в свое дело.
И никогда, по-моему, за мной такого не водилось".
И вы бы так сказали, -- Браун говорят, -- если бы очутились с ним один на один в хибарке: там и закричишь -- никто не услышит.
И вы бы опасались -- покуда люди, которым хочешь помочь, на тебя же не стали бы вешать чужое убийство".
Он сидит, глазами рыщет, рыщет, а они на него глядят, и снаружи к окнам лица прилипли.
"Нигер, -- полицейский говорит. -- Я все время думал: что-то в этом парне странное".
Тут опять шериф вмешался:
"Так вы поэтому до нынешнего вечера скрывали, что там творится?"
А Браун сидит среди них, зубы ощерил, и шрам этот маленький возле рта -- белый, как воздушная кукуруза.
"Вы мне покажите, -- говорит, -- человека, который бы подругому поступил.
Вот чего я прошу.
Только покажите -человека, который столько прожил бы с ним, узнал бы его, как я, и поступил бы по-другому".
"Ну, -- шериф говорит, -- наконец-то, кажется, вы сказали правду.
А теперь ступайте с Баком и проспитесь хорошенько.
Кристмасом я займусь".
"В тюрьму, значит, так я понимаю, -- Браун говорит. -- Меня, значит, -в тюрьму, за решетку, а вам -- награду получать".
"Придержи язык, -- шериф ему без злобы. -- Если награда тебе положена, я позабочусь, чтоб ты ее получил.
Бак, уведи его".