"Чего вы хотите, белый человек?
Или ищете кого?"
Голос не был угрожающим.
Но и не был подобострастным.
-- Юп, уходи оттуда, -- сказал тот, что шел за женщинами.
-- Кого ищете, начальник? -- сказал негр.
-- Юп, -- сказала одна из женщин тонким голосом. -- Уйди же ты.
Еще мгновение две головы, светлая и темная, будто висели в темноте, дыша друг на друга.
Потом голова негра отплыла; откуда-то повеяло холодным ветром.
Кристмас, медленно поворачиваясь, провожая взглядом фигуры, которые снова таяли, сливались с бледной дорогой, обнаружил, что в руке у него -бритва.
Не раскрытая.
Он вынул ее не от страха.
"Суки! -- сказал он. -Сучье отродье!"
Из тьмы дул холодный ветер; пыль даже сквозь туфли холодила ноги.
"Что за чертовщина со мной творится? -- подумал он.
Он сунул бритву в карман, остановился, закурил.
Перед тем как взять сигарету в рот, ему пришлось несколько раз облизнуть губы.
При свете спички он увидел, как дрожат его руки.
"Все это беспокойство", -- подумал он.
"Все это проклятое беспокойство", -- сказал он вслух уже на ходу.
Он посмотрел на небо, на звезды.
"Наверно, скоро десять", -- подумал он и почти в ту же секунду услышал бой часов на здании суда -- в двух милях.
Медленно, мерно прозвучали десять ударов.
Он сосчитал их, стоя на пустой, мертвой дороге.
"Десять часов, -- подумал он. -- Вчера я тоже слышал, как било десять.
И одиннадцать.
И двенадцать.
А часа -- не слышал.
Может, ветер переменился".
Одиннадцать в эту ночь он услышал, сидя спиной к дереву, за сломанными воротами, и дом позади него снова был темен и скрыт лохматой рощицей.
Сегодня он не думал Может и она не спит Сейчас он ничего не думал, думать еще не начал, и голоса еще не зазвучали.
Он сидел там, не шевелясь, пока часы в двух милях не пробили двенадцать -- и после еще немного.
Потом встал и двинулся к дому.
Шел он не быстро.
И даже тут не подумал Что-то случится.
Что-то со мной случится.
Память верит раньше, чем вспоминает знание.
Верит дольше, чем помнит, дольше, чем знание спрашивает.
Знает, помнит, верит: коридор в кирпичном длинном, островерхом, холодном, гулком здании, покрытом копотью не только своих дымоходов, стоящем на клочке убитой, засыпанной шлаком земли, стиснутом дымными заводскими трущобами, опоясанном трехметровой проволочно-стальной оградой, как каторжная тюрьма или зверинец, где сироты в одинаковых синих робах, с дискантовым детским чириканьем случайными, неровными порывами пролетают в воспоминаниях, но в знании хранятся постоянно, как унылые стены и унылые окна, по которым сажа из приближавшихся с каждым годом дымоходов сбегала в дождь черными слезами.
В тихом пустом коридоре, в тихий послеполуденный час он был, как тень, -- маленький даже для пятилетнего, серьезный и тихий, как тень.
Окажись в коридоре свидетель, он не смог бы определить, где и в какой миг исчез мальчик, за какой дверью, в какой комнате.
Но в этот час никого больше в коридоре не было.
Он знал, что никого нет.
Он занимался этим уже почти год, с того дня, когда случайно наткнулся на зубную пасту диетсестры.
Очутившись в комнате, он подошел, босиком, бесшумно, прямо к умывальнику и взял тюбик.
Глядя, как розовый прохладный и гладкий червяк, извиваясь, выползает на его пергаментный палец, он услышал шаги в коридоре, а затем -- голоса за дверью.
Возможно, он узнал голос диетсестры.
Так или иначе, он не ждал, пройдут они мимо двери или нет.
С тюбиком в руке, ступая босыми ногами бесшумно, как тень, он пересек комнату и шмыгнул за занавеску, которой был отгорожен один угол.
Там он сел на корточки среди легких туфель и развешенной мягкой женской одежды.