Он не понимал, чего она за это хочет.
Он ожидал, что его выпорют и отпустят.
Она продолжала говорить, настойчиво, возбужденно, торопливо:
"Целый доллар.
Понимаешь?
Сколько можно купить.
Вкусного -- на целую неделю.
А через месяц я, может, дам тебе еще доллар".
Он не пошевелился, не ответил.
Он стоял, будто вырезанный из дерева, похожий на игрушку: маленький, неподвижный, круглоголовый, круглоглазый, в комбинезоне.
От изумления и унизительной беспомощности он оцепенел.
Глядя на доллар, он словно видел штабеля, поленницы тюбиков, бесконечные и устрашающие; внутри у него все скручивалось от сытого, острого отвращения.
"Я больше не хочу", -- сказал он.
И подумал: "Никогда больше".
Теперь он даже не решался взглянуть ей в лицо.
Он ощущал, слышал ее, слышал ее долгий, судорожный выдох Ну вот оно промелькнуло у него в голове.
Но она его даже не встряхнула.
Она держала его крепко, но не трясла -словно рука сама не знала, что ей хочется сделать.
Ее лицо было так близко, что он чувствовал на щеке ее дыхание.
Он и не глядя знал, как сейчас выглядит это лицо.
"Ну и рассказывай! -- прошептала она. -- Рассказывай!
Негритянский гаденыш.
Ублюдок негритянский!"
Это было на третий день.
На четвертый она тихо и окончательно сошла с ума.
Она уже не строила никаких планов.
Теперь она действовала по наитию -как будто за те дни и бессонные ночи, когда под личиной спокойствия она вынашивала в себе страх и ярость, все ее душевные силы сосредоточились в интуитивном постижении зла, от природы безошибочном, как у всех женщин.
Она сделалась совершенно спокойной.
Она избавилась даже от нетерпения.
Как будто у нее было вдоволь времени, чтобы осмотреться и рассчитать.
В поисках выхода ее взгляд, ум, мысль сразу уперлись в сторожа, сидевшего в дверях котельной.
Тут не было ни расчета, ни замысла.
Она просто выглянула из себя, как пассажир из вагона, -- и, нисколько не удивившись, увидела этого грязного человечка в очках со стальной оправой, сидящего на плетеном стуле в закопченных дверях котельной с раскрытой книгой на коленях -- фигуру привычную, почти данность, о существовании которой она знала уже пять лет, ни разу по-настоящему на нее не взглянув.
На улице она бы его не заметила.
Прошла бы мимо, не узнав, хотя он был мужчиной.
А теперь жизнь казалась ей простой и прямой, как коридор, и в конце коридора сидел он.
Она отправилась к нему сразу -- уже шагала по грязной дорожке, еще не осознав, что идет.
Он сидел в дверях на своем плетеном стуле с раскрытой книгой на коленях.
Подойдя ближе, она увидела, что это-Библия.
Но только заметила -как заметила бы муху у него на ноге.
"Вы тоже его ненавидите, -- сказала она. -- Вы тоже за ним следите.
Я видела.
Не отпирайтесь".
Он посмотрел на нее, сдвинув очки на лоб.
Он не был стариком.
Это не вязалось с его должностью.
Он был крепкий мужчина, в соку, -- такому полагалось бы вести деятельную трудовую жизнь, но время, обстоятельства-или что-то еще -подвели его, подхватили крепкое тело и швырнули сорокапятилетнего человека в тихую заводь, где место -- шестидесяти-шестидесятипятилетнему.
"Вы знаете, -- оказала она, -- знали раньше, чем дети стали звать его Нигером.
Вы с ним появились тут в одно время.
Вы тут и месяца не проработали, когда Чарли нашел его у нас на ступеньках, в ночь под рождество.