"Сюда нельзя! -- закричала она почти шепотом. -- Вы же знаете -- они..."
Ее голос слабел, прерывался, был полон отчаяния.
Сторож не отвечал.
Она силилась остановить, задержать медленно отходившую дверь.
"Дайте одеться, я к вам выйду.
Дадите?"
Она говорила замирающим шепотом, и тон у нее был несерьезный, легкомысленный -- так разговаривают с сумасбродным ребенком или маньяком: успокаивая, заискивая.
"Подождите, ладно?
Вы слышите?
Вы подождете, правда?"
Он не отвечал.
Дверь продолжала медленно и неотвратимо отходить.
Привалившись к -- ней в одной рубашке, она была похожа на марионетку в пародийной сцене насилия и отчаяния.
Привалившись, застыв, глядя в пол, она, казалось, была погружена в глубокое раздумье -- словно марионетка в разгаре сцены запуталась в самой себе.
Потом она повернулась, отпустив дверь, отскочила к постели, схватила, не глядя, что-то из одежды и обернулась к двери, комкая вещь у груди, пригнувшись.
Он уже стоял в комнате, -- должно быть, видел эту бесконечную паническую возню и спешку и ждал, когда она кончится.
На нем по-прежнему был комбинезон, но теперь еще и шляпа.
Он ее не снял.
Опять его серые, холодные, безумные глаза будто не видели ее, даже не смотрели.
-- Если бы сам Господь явился к одной из вас в комнату, -- сказал он, -- вы бы подумали, что он явился по кошачьему делу.
Ты ей сказала?
Женщина сидела на кровати.
Обратив к нему бескровное лицо, комкая на груди одежду, она как будто медленно валилась на спину.
-- Сказала?
-- Что она с ним сделает?
-- Сделает? -- Она наблюдала за ним; его остановившиеся блестящие глаза, казалось, не столько глядят на нее, сколько окутывают взглядом.
Рот у нее был разинут, как у слабоумной.
-- Куда его пошлют? -- Она не ответила. -- Не ври мне. Господу Богу не ври!
Они пошлют его в приют для черных? -- Ее рот закрылся, до нее словно только сейчас дошло, о чем он говорит. -- Э-э, я все обдумал.
Его пошлют в приют для черных. -- Она не ответила, она следила за ним -- взглядом, хотя и немного испуганным, но затаенным, что-то прикидывая.
Теперь и он на нее смотрел, его глаза будто вцепились в ее тело, в нее самое. -- Отвечай мне, Иезавель! -- крикнул он.
-- Тс-с-с-с! -- сказала она. -- Да.
У них нет выхода.
Когда они узнают...
-- Ага, -- сказал он.
Его глаза потухли, они отпустили ее и снова окутали невидящим взглядом.
Глядя в них, она будто видела ими себя: ничтожней ничтожного, пустячней щепки, плавающей в луже.
Затем его глаза сделались почти человеческими.
Он начал оглядывать женское жилище, как будто прежде ничего подобного не видел: тесную комнату, теплую, неопрятную, пропахшую розово-женским.
-- Бабья пакость, -- сказал он. -- Перед лицом Господним. -- Он повернулся и вышел.
Немного погодя женщина поднялась.
Она стояла неподвижно, комкая одежду и бессмысленно смотрела в дверной проем, словно не зная, что делать дальше.
Потом побежала.
Она ринулась к двери, налетела на нее, захлопнула, заперла, привалилась к ней, тяжело дыша и вцепившись в ключ обеими руками.
На другое утро во время завтрака хватились сторожа и мальчика.
Они исчезли бесследно.
В полицию заявили сразу.
Черный ход, ключ от которого был у сторожа, оказался незапертым.
-- Это потому, что он знал, -- сказала диетсестра начальнице.
-- Что знал?