Он будет там, где больше всего народу собирается, где смеются и балагурят.
Он всегда был до этого охотник.
Армстид крякнул, грубо, со злобой.
-- Н-оо, заснули там! -- говорит он и себе говорит -- уже подумав, еще не произнося:
"Найдет ведь.
Спохватится парень, что маху дал, когда остановился по эту сторону от Арканзаса -- или Техаса, для надежности".
Солнце клонится к западу, час ему до горизонта, до коротких летних сумерек -- час.
Они на развилке; в сторону отходит дорожка еще тише и глуше этой.
-- Приехали, -- говорит Армстид.
Женщина сразу оживает.
Она наклоняется и подбирает башмаки, -- видимо, не хочет надевать их в повозке, чтобы его не задерживать.
-- Большое вам спасибо, что подвезли, -- говорит она.
Повозка снова остановилась.
Женщина готовится слезть.
-- Если и доберешься к закату до лавки Варнера, все равно оттуда еще двенадцать миль до Джефферсона, -- говорит Армстид.
Она с трудом удерживает башмаки, узелок и веер в одной руке, чтобы опереться другой, когда будет слезать.
-- Пойду-ка я, пожалуй, -- говорит она.
Армстид к ней не прикасается.
-- Поехали, заночуешь у меня, -- говорит он, -- там хоть бабы... женщина тебе... если что.
С утра первым делом отвезу тебя к Варнеру, а там, глядишь, кто-нибудь тебя прихватит.
В субботу всегда кто-нибудь в город едет.
Не убежит он от тебя за ночь-то.
Коли есть он в Джефферсоне, так и завтра там будет.
Она сидит не шевелясь, все пожитки -- в одной руке, чтобы удобнее было слезать.
Смотрит вперед, куда убегает змейкой дорога, разлинованная косыми тенями.
-- Несколько дней у меня еще есть, пожалуй.
-- Ну да.
Времени у тебя вдоволь.
Только попутчик у тебя появится с часу на час -- который ходить не умеет.
Поехали ко мне. -- Он пускает мулов, не дожидаясь ответа.
Повозка сворачивает на малоезжую дорогу.
Женщина опускается на сиденье, но по-прежнему держит веер, узелок, башмаки.
-- Я не обременю, -- говорит она. -- Хлопот со мной не будет.
-- Ну да, -- говорит Армстид. -- Поехали со мной. -- Впервые мулы идут резво по своей воле. -- Корм почуяли, -- говорит Армстид, размышляя:
"Вот они, бабы.
Сама же первая дорогу перебежит своей сестре, а сама гуляет по общественной земле, одна без всякого стеснения, потому что знает -- люди, мужики, ее пожалеют.
Да баб ей дела нет.
Небось не баба ей вчинила -- это, чего она и хлопотами не желает назвать.
Да, их сестре дай только замуж выйти или так, без мужа, схлопотать, и сей же час из бабьего роду и племени она выходит и до самой смерти старается к мужскому роду примкнуть.
Через это и к табаку их тянет, курить либо нюхать, через это и голосовать им подавай".
Когда повозка проезжает мимо дома к сараю, его жена наблюдает за ними из передней двери.
Он в ее сторону не смотрит: и так знает, что должна там стоять, что стоит.
"Да, -- думает он с язвительной иронией, заворачивая мулов в распахнутые ворота, -- знаю, знаю я, что она скажет.
Мудрено не знать".
Он останавливает мулов; ему не надо оглядываться -- и так знает, что жена уже на кухне, уже не наблюдает за ними, просто ждет.
Он останавливает мулов.
-- Ступай в дом, -- говорит он; он уже на земле, а женщина слезает, медленно и все так же вдумчиво, прислушиваясь к чему-то в себе. -- Ежели встретишь кого -- это Марта.
Я скотину накормлю и приду. -- Он не смотрит, как она идет через двор к кухне.
Ему незачем смотреть.
Шаг за шагом вместе с ней он подходит к кухонной двери и наталкивается на взгляд женщины, которая смотрит на кухонную дверь точно так же, как смотрела на повозку из передней двери.