Конечно, это ужас.
Но больше его некуда девать, правда?
Нерешительные, встревоженные глаза начальницы смотрели сквозь стекла очков затравленно, студенисто, словно она пыталась уловить что-то за пределами их физической зоркости. -- Но зачем ему понадобилось увозить ребенка?
-- Ну, если хотите знать мое мнение, то, по-моему, он ненормальный.
Вы бы видели его в коридоре в тот веч... в тот день.
Конечно, это плохо для ребенка -- после нас, после того, как он воспитывался с белыми, отправиться в негритянский приют.
Не его вина, что он нигер -- Но и не наша ведь... -Она умолкла, глядя на старшую.
Глаза начальницы смотрели из-за стекол все так же загнанно, нерешительно, безнадежно, губы ее дрожали, когда она выговаривала слова.
И слова были безнадежные, но при этом -- достаточно решительные, достаточно определенные.
-- Мы должны пристроить его.
Пристроить немедленно.
Кто к нам обращался?
Если вы дадите мне папку...
Когда мальчик проснулся, его несли.
Была кромешная тьма и холод; его нес вниз по лестнице кто-то, двигавшийся безмолвно и с бесконечной осторожностью.
Между мальчиком и державшей его рукой был зажат комок, в котором он угадал свою одежду.
Он не вскрикнул, не проронил ни звука.
По запаху, по воздуху он догадался, что находится на черной лестнице, ведущей от задней двери к комнате, где с тех пор, как он себя помнил, среди сорока других кроватей стояла его кровать.
И, опять же по запаху, догадался, что несет его мужчина.
Но он не проронил ни звука и лежал неподвижно, расслабленно, как во время сна, плыл высоко на невидимых руках, ехал, медленно спускался к задней двери, которая выходила на площадку для игр.
Он не знал, кто его несет.
И не беспокоился из-за этого, ибо думал, что знает, куда его несут.
Вернее -- зачем.
Но и куда несут -- не беспокоился.
История была двухлетней давности, в ту пору ему шел четвертый год.
Однажды они не досчитались девочки Алисы, ей было двенадцать лет.
Он любил ее -настолько, что позволял себя нянчить; а может быть, за это и любил.
Для него она была взрослой и почти такой же большой, как женщины, распоряжавшиеся его едой, мытьем и сном, -- с той только разницей, что она не была и так и не стала его врагом.
Однажды ночью она его разбудила.
Она прощалась с ним, но он этого не понял.
Он был сонный, недовольный, так и не проснулся как следует -- и не протестовал только потому, что она всегда старалась быть с ним ласковой.
Он не понял, что она плачет, ибо не знал, что взрослые плачут, а к тому времени, когда узнал, память уже забыла о ней.
И так же, не протестуя, он уснул, а наутро ее уже не было.
Исчезла, не оставив следов, даже старой одежды, и сама кровать, на которой она спала, уже была занята новым мальчиком.
Он так и не узнал, куда она делась.
В тот день он слышал, как несколько взрослых девочек, собиравших ее в дорогу, говорили -приглушенно, таинственно, все еще с придыханием, будто собирали невесту -- о новом платье, о новых туфлях, об экипаже, который ее увез.
Тогда он понял, что она уехала навсегда -- сгинула за железными воротами стальной ограды.
И тогда он словно увидел ее: фигурку, которая в момент исчезновения за слязгнувшимися воротами стала героической и, не уменьшаясь в размерах, таяла в чем-то безымянном и великолепном, как закат.
Больше года прошло, прежде чем он узнал, что она была не первой -- не будет последней.
Что и другие -не одна Алиса -- исчезали за слязгнувшимися воротами, в новом платье или новом комбинезоне, с аккуратным, маленьким -- порою меньше коробки от туфель -- узелком в руках.
Он думал, что именно это и происходит с ним сейчас.
Он думал, что теперь ему понятно, как им всем удавалось исчезнуть, не оставив после себя следов.
Он думал, что их уносили, как и его, в глухую полночь.
Он уже чувствовал, что впереди -- дверь.
Она была совсем близко; он точно знал, на сколько еще невидимых ступеней спустится с безмолвной бесконечной осторожностью человек, который его несет.
Он чувствовал под собой напряженные жесткие руки и узелок, комок, в котором он угадал свою одежду, собранную в темноте, ощупью.
Человек остановился.
Когда он нагнулся, ноги мальчика, описав дугу, стали на пол, и пальцы, коснувшись холодных, как железо, досок, загнулись вверх.
"Стой", -- сказал человек.
И тогда ребенок понял, кто это.