Он узнал его сразу и не удивился.
Удивилась бы начальница, если бы узнала, как хорошо он знает этого человека.
Мальчик не знал его имени, и за те три года, что он был сознательным существом, они не перемолвились и сотней слов.
Но человек этот был самой определенной личностью в его окружении -- не исключая и девочки Алисы.
Даже в трехлетнем возрасте мальчик чувствовал, что между ними есть связь, не нуждающаяся в словах.
Он знал, что, когда он играет на площадке, этот человек следит за ним со своего стула в дверях котельной, следит с глубоким и неослабным вниманием.
Будь ребенок постарше, он, может быть, подумал бы Он ненавидит меня и боится.
До того, что не может спустить с меня глаз А в тех же летах, но со словарем побогаче -- мог бы подумать Вот почему я отличаюсь от других; потому что он все время за мной следит Он примирился с этим.
И потому не удивился, узнав, кто забрал его ночью из постели и понес вниз; и, стоя перед дверью, в кромешной и холодной тьме, пока человек помогал ему одеться, он мог бы подумать Он ненавидит меня настолько, что пытается предотвратить какое-то надвигающееся на меня событие.
Дрожа, торопясь изо всех сил, он послушно оделся; оба они при этом путались в его маленьких вещах, но коекак их натягивали.
"Ботинки, -- сказал человек все тем же неслышным шепотом. -- На!"
Мальчик сел на холодный пол, чтобы обуться.
Теперь человек его не трогал, но ребенок слышал, чувствовал, что и он наклонился, занят чем-то.
"Тоже ботинки надевает", -- подумал он.
Пошарив, человек опять дотронулся до него, поднял на ноги.
Шнурки у мальчика не были завязаны.
Он еще этому не научился.
Он не сказал, что не завязал шнурки.
Он вообще не проронил ни звука.
Только стоял -- а потом его завернули в какую-то вещь, -- по запаху он догадался, что она принадлежит этому человеку, -- и снова подняли.
Дверь открылась, разинулась.
В нее хлынул свежий, холодный воздух, свет уличных фонарей; он увидел фонари, голые фабричные стены, высокие бездымные трубы на фоне звезд.
Высвеченная улицей стальная ограда стояла как строй изможденных солдат.
Пока его несли через площадку, его свисающие ноги качались в такт шагам мужчины, а незашнурованные ботинки похлопывали по щиколоткам.
Наконец они очутились у железных ворот и вышли за ограду.
Ждать трамвая им пришлось недолго.
Будь мальчик постарше, он отметил бы, как хорошо этот человек рассчитал время.
Но он ничего не замечал и не удивлялся.
Он просто стоял на перекрестке рядом с мужчиной, в расшнурованных ботинках, до пят закутанный в мужское пальто, с широко раскрытыми, круглыми глазами и спокойным, совсем не сонным лицом.
Подъехал трамвай, ряд окон, дребезжа, остановился и жужжал, пока они входили.
В вагоне было почти пусто -- шел третий час ночи.
Здесь мужчина заметил, что ботинки не зашнурованы, и зашнуровал их, а ребенок наблюдал за этим, сидя смирно, с вытянутыми ногами.
Вокзал был далеко, а на трамвае ему уже приходилось ездить, так что, когда они добрались до вокзала, мальчик спал.
Когда он проснулся, был день и они уже давно ехали на поезде.
На поезде ему ездить не приходилось, но никто бы об этом не догадался.
Он сидел смирно, как в трамвае, закутанный в мужское пальто, -- весь, кроме головы и торчащих вперед мог, -- и рассматривал местность: холмы, деревья, коров апрочее, -- он никогда не видел, чтобы они плыли мимо окна.
Увидев, что он не спит, мужчина вынул еду, завернутую в газету.
Хлеб с ветчиной.
"На", -- сказал мужчина.
Он взял и стал есть, глядя в окно.
Он не сказал ни слова, не выразил ни малейшего удивления -- даже на третий день, когда пришли полицейские и забрали его и мужчину.
Дом, где они жили теперь, ничем не отличался от того, который они покинули ночью: те же дети с разными именами, те же взрослые с разными запахами, -- и так же мало причин уезжать из нового дома, как -- покидать старый.
Но он не удивился, когда они пришли и велели встать и одеться -- не потрудившись объяснить, почему и куда он опять должен ехать.
Может быть, он понимал, что едет обратно; может быть, с детской прозорливостью еще вначале понял то, чего не понимал мужчина: что так не будет, не может продолжаться.
И снова он видел из поезда те же холмы, те же деревья, тех же коров -- но с другой стороны, в другом направления.
Полицейский дал ему еду.
Хлеб с ветчиной; только вынул его не из газеты.
Мальчик заметил это, но ничего не сказал и, может быть, ничего не подумал.
Потом он очутился дома.
Может быть, он ожидал, что по возвращении его накажут, хотя за какое именно преступление -- узнать и не рассчитывал, ибо давно усвоил, что если дети могут принимать взрослых как взрослых, то взрослые детей не умеют воспринимать иначе, как тоже взрослых.