Он уже забыл историю с пастой.
Теперь он избегал диетсестру так же, как месяц назад старался попасться ей на глаза.
Он был так занят этим, что давно забыл причину -- а вскоре забыл и путешествие, ибо ему не суждено было знать, что между тем и другим есть связь.
Путешествие он время от времени вспоминал, но рассеянно, смутно.
И бывало это только тогда, когда ему случалось взглянуть на дверь котельной и вспомнить человека, который прежде сидел там, наблюдая за ним, а теперь исчез совершенно и, по обычаю всех покидавших дом, не оставил следов -- даже плетеного стула на пороге.
И куда он мог деться, ребенок тоже не интересовался, не задумывался.
Однажды вечером за ним пришли в класс.
Это было за две недели до рождества.
Две молодые женщиныдиетсестры среди них не было -- отвели его в ванную, вымыли, одели в чистый комбинезон, расчесали ему влажные волосы и доставили его в кабинет начальницы.
Там сидел мужчина, чужой.
Он посмотрел на мужчину и все понял -- раньше, чем начальница успела раскрыть рот.
Может быть, память знала, знание начало вспоминать, а может быть, заговорило желание, ибо к пяти годам нельзя накопить столько отчаяния, чтобы родилась надежда.
Может быть, он внезапно вспомнил путешествие в поезде и еду, потому что даже память простиралась не намного дальше этого.
"Джозеф, -- сказала начальница, -- хотел бы ты уехать и жить в деревне с хорошими людьми?"
Он стоял в новом жестком комбинезоне, с красным, горящим от простого мыла и грубого полотенца лицом и ушами, и слушал чужого.
Один раз он посмотрел на него -- и увидел плотного мужчину с густой коричневой бородой и волосами, стриженными не то чтобы недавно, но коротко.
И борода и волосы были жесткие, буйные, без седины, словно растительности не коснулись сорок с лишним лет, прошедшиеся по лицу.
Глаза были светлые, холодные.
Костюм -жесткий, строгий, черный.
На колене лежала черная шляпа, ее придерживала чистая широкая рука, сжавшая в кулаке мягкий фетр.
Поперек жилета тянулась тяжелая серебряная цепь от часов.
Надежные черные башмаки покоились на полу бок о бок; они были начищены до блеска.
При взгляде на него даже пятилетнему ребенку было понятно, что он не употребляет табаку и в других этого не потерпит.
Но мальчик не смотрел на него -- из-за его глаз.
Однако он чувствовал на себе его взгляд -- холодный и пристальный, но не нарочито суровый.
Таким взглядом он мог бы изучать лошадь или подержанный плуг -- заранее зная, что найдет изъяны, заранее зная, что купит.
Говорил он обстоятельно, веско, с расстановкой -- голосом человека, требующего, чтобы его выслушивали если и не со вниманием, то хотя бы молча.
"Значит, вы либо не можете, либо не хотите ничего больше сказать о его родословной".
Начальница на него не смотрела.
Глаза ее за стеклами очков были студенистыми -- по крайней мере, в, эту минуту.
Ответила она сразу, как-то чересчур сразу.
-- Мы не пытаемся выяснять их родословную.
Как я уже сказала, его подобрали здесь на ступеньках, в канун рождества -- без двух недель пять лет назад.
Если для вас так важна родословная, вам вообще не стоит усыновлять ребенка.
-- Я не совсем то хотел сказать, -- возразил незнакомец.
Тон у него был слегка примирительный.
Он ухитрялся извиняться, ни на йоту не отступив от своих убеждений. -- Надо бы мне, пожалуй, потолковать с мисс Аткинс (так звали диетсестру), поскольку я лично с ней состоял в переписке.
И снова начальница ответила ему холодно и без промедления -- чуть ли не раньше, чем он успел договорить:
-- Я, вероятно, могу дать вам не меньше сведений об этом или любом другом из наших детей, чем мисс Аткинс, потому что ее официальные обязанности ограничиваются здесь кухней и столовой.
Просто вышло так, что в данном случае она любезно согласилась служить секретарем в нашей переписке с вами.
-- Не важно, -- сказал незнакомец. -- Не важно.
Я просто подумал...
-- Что вы подумали?
Мы никого не принуждаем брать у нас детей, так же, как детей не принуждаем уезжать против воли -- если у них есть достаточно серьезные причины.
Это-вопрос, который стороны должны решать между собой.
Мы только советуем.
-- Ну, ну, -- сказал незнакомец. -- Это не важно, еще раз говорю.
Я не сомневаюсь, что малец у нас приживется.
Он найдет себе хорошую семью в лице меня и миссис Макихерн.
Люди мы уже не молодые, живем тихо.