Мальчик был в чистой белой рубашке без воротничка и темных брюках, новых и жестких.
Ботинки его были начищены недавно и неумело -- как мог начистить восьмилетний ребенок -- с тусклыми пятнами там и сям, особенно на задниках, куда не попала вакса.
На столе перед ним лежал раскрытый пресвитерианский катехизис.
Макихерн стоял (у стола.
Он был в чистой сатиновой рубашке и тех же черных брюках, в которых мальчик увидел его в первый раз.
Его волосы, влажные и все еще без седины, были зачесаны на круглой голове гладко и аккуратно.
Борода -- тоже расчесана, тоже еще влажна.
"Ты не старался выучить", -- сказал он.
Мальчик не поднял глаз.
Он не шевельнулся.
Лицо у мужчины было каменное.
"Я старался".
"Тогда постарайся еще.
Даю тебе еще час".
Макихерн вынул из кармана пузатые серебряные часы, положил на стол циферблатом кверху, придвинул к столу еще один жесткий стул с прямой спинкой и сел, чисто вымытые руки положив на колени, ровно поставив ноги в тяжелых начищенных башмаках.
На них не было тусклых пятен, не смазанных ваксой.
Вчера вечером, однако, -- во время ужина, -- они были.
А позже, когда мальчик, раздевшись на ночь, остался в одной рубашке, его выпороли, и он начистил их сызнова.
Мальчик сидел за столом.
Лицо его, потупленное, неподвижное, не выражало ничего.
В чистую голую комнату замирающими порывами влетал весенний ветер.
Это происходило в девять часов утра.
Они сидели тут с восьми.
Церкви поблизости были, но пресвитерианская находилась в пяти милях и до нее был час езды.
В половине десятого появилась миссис Макихерн.
Она робко заглянула в комнату -- уже в черном платье, в шляпе -- маленькая забитая женщина с чуть согнутой спиной.
Выглядела она лет на пятнадцать старше своего кряжистого, ражего супруга.
В комнату она даже не вошла.
Остановилась на пороге, постояла -- в шляпе, в черном платье, порыжелом, но, как всегда, вычищенном, с зонтиком и веером в руках; странное выражение было в ее глазах: казалось, все, что она слышит и видит, она слышит и видит через более явственный образ и голос мужчины -- как если бы она была медиумом, а ее ражий, безжалостный муж -- духом.
Возможно, он и услышал ее.
Но не оглянулся и не заговорил.
Она повернулась и ушла.
Ровно через час Макихерн поднял голову.
"Теперь знаешь?" -- спросил он.
Мальчик не шелохнулся.
"Нет", -- сказал он.
Макихерн встал, медленно, не спеша.
Он взял со стола часы, закрыл их и положил в карман, снова пропустив цепь через подтяжку.
"Пошли, -- сказал он.
Он не оглядывался.
Мальчик последовал за ним по коридору в глубину дома; он тоже шел выпрямившись, молча, с поднятой головой.
Их спины выражали одинаковое упрямство, будто наследственное.
Миссис Макихерн была на кухне -все еще в шляпе, все еще с зонтиком и веером в руках.
Она смотрела на дверь, когда они проходили мимо.
"Па", -- сказала она.
Ни тот, ни другой даже головы не повернули.
Словно не слышали, словно она и не сказала ничего.
Они прошли мимо двухзвенной цепочкой, -- более схожие в непреклонном отрицании всякого компромисса, чем если бы их связывало кровное родство.
Они пересекли двор и вошли в хлев. Макихерн отворил дверь стойла и отступил в сторону.
Мальчик вошел в стойло. Макихерн снял с гвоздя упряжной ремень.