Ремень был ни старый, ни новый, как его башмаки.
Он был чистым, как башмаки, и пах, как сам хозяин, -- чистой, крепкой, ядреной кожей.
Мужчина посмотрел на мальчика.
"Где книга? -- спросил он.
Мальчик смирно стоял рядом, на его спокойном лице сквозь ровную пергаментную желтизну проступила легкая бледность.
"Ты ее не принес, -- сказал Макихерн. -- Ступай обратно и принеси".
Голос его не был недобрым.
В нем вообще не было ничего человеческого, личного.
Он был просто холодный, неумолимый, как писанное или печатное слово.
Мальчик повернулся и вышел.
Когда он вошел в дом, миссис Макихерн была в коридоре.
"Джо", -сказала она.
Он не отозвался.
Он даже не взглянул на нее -- на ее лицо, на деревянное движение руки, приподнявшейся в деревянной пародии на самый ласковый жест, доступный человеческой руке.
Он прошел мимо, как деревянный, с непреклонным лицом -- непреклонным, быть может, от гордости и отчаяния.
А может быть -- от тщеславия, глупого мужского тщеславия.
Он взял со стола катехизис и вернулся в конюшню.
Макихерн ждал с ремнем наготове.
"Положи", -- сказал он.
Мальчик положил книгу на пол.
"Не сюда, -- сказал Макихерн без гнева. -- Ты думаешь, что пол в хлеву, топталище скота -- место для Слова Божья.
Но я тебя и в этом направлю".
Он сам поднял книгу и положил на выступ.
"Спусти штаны, -сказал он. -- Мы их марать не будем".
Штаны упали на пол; мальчик остался в короткой рубашке, не закрывавшей ног.
Он стоял прямой и тонкий.
При первом ударе ремня он не отпрянул, не дрогнуло и его лицо.
Он смотрел прямо перед собой со спокойным, углубленным выражением, как монах на картине. Макихерн принялся хлестать, методично, медленно, с рассчитанной силой, по-прежнему без гнева и азарта.
Трудно сказать, чье лицо было более спокойным и углубленным, в чьем было больше убежденности.
Он ударил десять раз и перестал.
"Возьми книгу, -- сказал он. -- Штаны не трожь".
Он подал мальчику катехизис.
Мальчик взял его.
И продолжал стоять -- прямой, с поднятым лицом и книжкой, в позе благоговейного восторга.
Он был точь-в-точь как мальчик из католического хора, только без стихаря, и вместо нефа уходило вглубь стойло, грубая дощатая стена, за которой в сухом аммиачном сумраке возилась, изредка всхрапывая и лениво стукая копытом, невидимая скотина. Макихерн, не сгибаясь, сел на ясли и сидел, расставив ноги, одну руку положив на колено, а на другой ладони держа серебряные часы; его чистое бородатое лицо было твердым, словно вытесанным из камня, глаза смотрели безжалостно и холодно, но не зло.
Так они провели час.
Один раз за это время в задней двери дома показалась миссис Макихерн.
Но ничего не сказала.
Только постояла, глядя на хлев, в шляпе, с зонтиком и веером.
Потом вернулась в дом.
И снова ровно через час, секунда в секунду, Макихерн спрятал часы в карман.
"Теперь знаешь? -- спросил он.
Мальчик не ответил -- прямой, застывший, с рас"рытой книжкой перед глазами. Макихерн вынул книжку из его рук.
Мальчик при этом не шелохнулся.
"Повторяй катехизис", -- сказал Макихерн.
Мальчик смотрел на стену прямо перед собой.
Теперь лицо его было совсем белым, несмотря на ровный насыщенный тон кожи.
Неторопливо и аккуратно Макихерн положил книгу на выступ и взял ремень.
Он ударил десять раз.
Когда он кончил, мальчик еще мгновение стоял неподвижно.