Он еще не завтракал; они оба еще не завтракали.
Затем мальчик пошатнулся и упал бы, если бы Макихерн не схватил его за руку и не поддержал.
"Поди, -- сказал Макихерн и потянул его к яслям. -- Сядь тут".
"Нет", -- сказал мальчик.
И стал выдергивать руку, которую держал Макихерн. Тот отпустил.
"Что с тобой?
Ты болен?"
"Нет", -- сказал мальчик. -- Голос у него был слабый, лицо -- белое.
"Возьми книгу", -- сказал Макихерн, вкладывая ее в руку мальчика.
За окном показалась миссис Макихерн -- она опять вышла из дома.
Теперь она была в соломенной шляпе и длинном линялом платье и несла кедровую бадью.
Она прошла за окном, не взглянув в их сторону, и скрылась из виду.
Немного погодя до них донесся протяжный скрип колодезного ворота, звучавший мирно и удивительно в тишине богослужебного дня.
Потом она снова прошла за окном, изогнувшись под тяжестью бадьи, и скрылась в доме, не взглянув на хлев.
Снова ровно через час Макихерн оторвал взгляд от часов.
"Ты выучил? -спросил он.
Мальчик не ответил, не пошевелился.
Когда Макихерн подошел к нему, он увидел, что мальчик вовсе не смотрит на страницу, что глаза у него -- остановившиеся и пустые.
Когда он взялся за книгу, он обнаружил, что мальчик цепляется за нее, Как за веревку или за столб.
Когда он силой отнял у него книгу, мальчик грянулся об пол и больше не шевелился.
Когда мальчик очнулся, день был на исходе.
Он лежал на своей кровати в чердачной комнате под покатой крышей.
В комнате стояла тишина, вползали сумерки.
Ему было хорошо; он лежал, покойно глядя на скошенный потолок, и не сразу почувствовал, что рядом кто-то сидит.
Это был Макихерн.
Теперь он тоже был одет побудничному -- не в комбинезон, в котором ходил в поле, а в выгоревшую чистую рубашку без воротничка и выгоревшие чистые брюки защитного цвета.
"Ты не спишь", -- сказал он.
Он протянул руку и отвернул покрывало.
"Давай", -- сказал он.
Мальчик не шевелился.
"Вы опять будете меня бить?"
"Давай, -- сказал Макихерн. -- Встань".
Мальчик слез с кровати и встал -- худенький, в мешковатом бумажном белье. Макихерн тоже зашевелился -туго, неуклюже, как будто его сковывали собственные мышцы и движение стоило ему неимоверной затраты сил; мальчик с детским интересом, но без удивления наблюдал, как он медленно и тяжело опускается на колени.
"Стань на колени", -- сказал Макихерн.
Мальчик стал; в тесной сумрачной комнате стояли на коленях двое: ребенок в перешитом белье и безжалостный мужчина, не знавший, что такое сомнение или сострадание. Макихерн начал молиться.
Он молился долго, монотонным, нудным, усыпляющим голосом.
Он просил, чтобы ему простилось прегрешение против воскресного дня и то, что он поднял руку на ребенка, на сироту, любезного Богу.
Он просил, чтобы упрямое сердце ребенка смягчилось, и ему тоже простился грех непослушания, -- по ходатайству человека, которого мальчик презрел и ослушался, -- и предлагал Всевышнему быть таким же великодушным, как он сам, по причине и вследствие сознательного милосердия.
Он кончил и грузно поднялся на ноги.
Мальчик остался на коленях.
Он вообще не пошевелился.
Но глаза его были открыты (он ни разу не отвернул, даже не потупил лица) и лицо было вполне спокойно-спокойно, безмятежно, вполне непроницаемо.
Он услышал, как мужчина возится у стола, где стоит лампа.
Чиркнула, вспыхнула спичка. Пламя выровнялось на фитиле под стеклянным шаром, на котором рука мужчины казалась кровавой.
Тени метнулись и выровнялись. Макихерн что-то взял со стола возле лампы: катехизис.
Он обернулся к мальчику: нос, гранитный выступ скулы, заросшей волосами до самой глазницы, прикрытой стеклом очков.
"Возьми книгу", -- сказал он.
Началось это в воскресенье, до завтрака.
Он так и не позавтракал; вероятно, ни он, ни Макихерн о еде ни разу не вспомнили.
Макихерн тоже не завтракал, хотя подошел к столу и попросил прощения за пищу и необходимость ею питаться.