Так, погоди... вот он...
Мы с... -- Снова вся куча вздыбилась, напряглась.
Они снова его прижали. -- Он тут, под нами.
А вы отпускайте и -- ходу.
Дайте нам повернуться.
Двое поднялись и отступили за дверь.
Затем другие двое, словно подброшенные взрывом, вылетели из темного сарая и бросились бежать.
Джо ударил сразу, как -- только его отпустили, но уже никого не достал.
Лежа на спине, он смотрел, как убегает в сумерках четверка, замедляет ход, оборачивается.
Он поднялся и вышел из сарая.
Он стоял у двери, отряхиваясь -- тоже непроизвольно, -- а они тихо сошлись невдалеке и наблюдали за ним.
Он на них не смотрел.
Он зашагал прочь; комбинезон его сливался с сумерками.
Час был поздний.
Тяжелая и сочная вечерняя звезда висела, как цветок жасмина.
Он ни разу не оглянулся.
Он уходил, призраком тая в темноте; четверо ребят следили за ним, сбившись в кучку, и лица их в сумерках были маленькими и бледными.
Вдруг один из них произнес неожиданно громко:
"Ага-а-а!"
Джо не оглянулся.
Другой голос тихо сказал, прозвучал тихо, внятно:
"Покедова, Джо, до завтра".
Он не ответил.
Продолжал идти.
То и дело механическим жестом он отряхивал комбинезон.
Когда впереди показался дом, небо на западе уже потухло совершенно.
На выгоне за сараем бил родник: купа ив шумела и пахла, но была неразличима.
Когда он приблизился, трели молодых лягушек смолкли разом, как струны, перерезанные ножницами.
Он опустился на колени; в темной воде не видно было даже очертаний его головы.
Он ополоснул лицо, заплывший глаз.
Потом пошел дальше -- через выгон, к свету в кухонном окне.
Оно следило за ним, выжидательно и угрожающе, как глаз.
Перед изгородью он остановился, глядя в освещенное окно.
Постоял немного, опершись на изгородь.
В траве дружно стрекотали кузнечики.
Над росно-серой землей, между темных древесных стволов плавали и гасли светляки, блуждающие и неверные.
На дереве возле дома пел пересмешник.
Дальше, в лесу за родником, свистали два козодоя.
А еще дальше, словно за какимто последним горизонтом лета, выла собака.
Он прошел за ограду и в дверях хлева, где его дожидались две недоеные коровы, увидел неподвижно сидящего человека.
Он узнал Макихерна и даже не удивился -- словно встреча эта была совершенно естественной, оправданной и неизбежной.
Возможно, ему пришло в голову, что они двое всегда могут друг на друга рассчитывать, положиться друг на друга; что только ее поступки нельзя предугадать.
Возможно, он не видел ничего несообразного в том, что, хотя он и воздержался от греха, который в глазах Макихерна был бы самым тяжким из возможных грехов, его сейчас накажут так же, как если бы он согрешил. Макихерн не встал.
Он продолжал сидеть, бесстрастный, каменный, и рубашка его смутно белела в черном зеве двери.
"Я подоил и накормил", -- сказал он.
Потом встал, неторопливо.
Возможно, мальчик знал, что ремень уже у него в руке.
Он взлетал и падал неторопливо, по счету, с пресными неторопливыми хлопками.
Тело мальчика было как будто из дерева, из камня: столп или башня, на котором чувствилище его размышляло, как отшельник, -- созерцательно и отстранение, в экстазе самораспятия.
К кухне они подошли бок о бок.