Когда свет из окна упал на них, мужчина остановился, повернулся, приблизил к нему лицо, вглядываясь.
-- Дрался, -- сказал он. -- Из-за чего?
Мальчик не ответил.
Вид у него был бесстрастный, сосредоточенный.
Немного погодя он ответил.
Голос его был ровен, холоден.
-- Просто так.
Они стояли.
-- Ты что же -- не можешь сказать или не хочешь сказать? -- Мальчик не ответил.
Он не смотрел в землю.
Он ни на что не смотрел. -- Если ты сам не знаешь, ты дурак.
А если не хочешь сказать, значит, ты нашкодил.
Ты был с женщиной?
-- Нет, -- ответил мальчик.
Мужчина смотрел на него.
Когда он заговорил, тон у него был задумчивый.
-- Ты никогда мне не лгал.
То есть, сколько я знаю. -- Он смотрел на мальчика, на его спокойный профиль. -- С кем ты дрался?
-- Там был не один.
-- Ага, -- сказал мужчина. -- Я полагаю, ты им оставил память?
-- Не знаю.
Наверно.
-- Ага, -- сказал мужчина. -- Поди умойся.
Ужин готов.
В ту ночь он ложился спать с твердым решением бежать из дома.
Он чувствовал себя, как орел: суровым, независимым, могущественным, беспощадным, сильным.
Но это прошло, хотя он не понимал тогда, что ему, как орлу, клеткой была собственная плоть и все окружающее пространство.
Макихерн хватился телки только на третий день.
И то потому, что наткнулся на спрятанный в хлеву новый костюм. Осмотрев его, он понял, что костюм ни разу не надеван.
Костюм он нашел утром.
Но ничего об этом не сказал.
А вечером пришел в хлев, где Джо доил корову.
Хотя он сидел на низкой скамеечке, прислонясь головой к коровьему боку, нетрудно было заметить, что ростом он не уступит взрослому мужчине.
Но Макихерн этого не видел.
Если он что и видел, то-ребенка, пятилетнего сироту, который сидел с ним в коляске декабрьским утром двенадцать лет назад, настороженно замерший и покорно-безразличный, как животное.
"Я не вижу твоей телки", -- сказал Макихерн.
Джо не ответил.
Он склонился над подойником, над шипящей струей молока. Макихерн Стоял позади него, над ним, глядя сверху.
-- Я говорю, твоей телки не видно.
-- Знаю, -- сказал Джо. -- Она, наверно, у ручья.
Я за ней сам присмотрю, раз она моя.
-- Ага, -- сказал Макихерн.
Он не повысил голоса. -Пятидесятидолларовой телке вечером не место у ручья.
-- Ну, это будет моя потеря, -- сказал Джо. -- Корова была моя.
-- Была? -- переспросил Макихерн. -- Ты сказал, корова была твоя?
Джо не поднял головы.
Струя молока из-под его пальцев с тихим шипением толкалась в подойник.
Он слышал, что Макихерн ходит у него за спиной.
Но не оглядывался, пока не кончил доить.
Тогда он повернулся. Макихерн сидел на чурбаке у двери.