Дело было не в тяжелой работе, которую он ненавидел, не в наказаниях и несправедливости.
С этим он свыкся еще до того, как узнал их обоих.
Ничего другого он не ждал, это его не удивляло и не возмущало.
В женщине: ее мягкость и доброту, чьей жертвой, казалось ему, он обречен быть всю жизнь, -- вот что ненавидел он пуще сурового и безжалостного суда мужского.
"Она хотела, чтоб я заплакал", -- думал он, когда лежал на своей кровати, закинув руки за голову, холодный, окоченелый, в полосе лунного света, и слышал настойчивое бормотание мужчины, долетавшее до его комнаты по дороге к небу.
"Хочет, чтоб я заплакал.
Тогда, думает, он у нас в руках".
Двигаясь бесшумно, он достал из тайника веревку.
Один конец был заранее завязан петлей, чтобы закреплять в комнате.
Теперь он мог моментально спуститься "а землю и подняться обратно; теперь, после года с лишним упражнений, он умел, ни разу не коснувшись стены, взлететь по веревке с тенеподобной легкостью и проворством кошки.
Он высунулся из окна, и отпущенный конец Прошелестел вниз.
В лунном свете веревка выглядела не толще паучьей нити.
Затем, подвесив связанные ботинки сзади к поясу, он съехал по веревке, пронесшись, как тень, мимо окна, за которым спали Макихерны.
Веревка висела прямо перед окном.
Он оттянул ее вбок по стене и привязал.
Потом прошел под лунным светом к хлеву, взобрался на сеновал и вытащил из тайника новый костюм.
Костюм был аккуратно завернут в бумагу.
Прежде чем развернуть его, он ощупал складки бумаги.
"Нашел", -подумал он.
"Пронюхал".
И шепотом произнес:
"Сволочь.
Гад".
Он оделся в темноте, быстро.
Он уже опаздывал: пришлось дожидаться, когда они уснут после скандала из-за телки, -- и виновата в скандале была женщина, потому что вмешалась, когда все уже было кончено или, по крайней мере, отложено до утра.
В пакете лежала еще белая рубашка и галстук.
Галстук он положил в карман, но, пиджак надел, чтобы не так заметна была при луне белая рубашка.
Он спустился и вышел из хлева.
После стиранного-перестиранного комбинезона новая одежда казалась плотной, жесткой.
Дом, темный и непроницаемый, предательски затаился в лунном свете.
Из-за луны У него как будто появилась собственная физиономия: лживая, угрожающая.
Он миновал дом и вышел на дорогу.
Вынул из кармана дешевые часы.
Они были куплены три дня назад, на выручку от телки.
Но он еще не привык иметь дело с часами и поэтому забыл их завести.
Впрочем, и без часов было ясно, что он опаздывает.
Перед ним в лунном свете лежала прямая дорога, обсаженная деревьями; жирные резкие тени сучьев на мягкой пыли были как будто намазаны черной краской.
Он шел быстро; дом остался за спиной, из дома его уже нельзя было увидеть.
Шоссе проходило невдалеке.
В любую минуту мимо мог промчаться автомобиль: Джо предупредил ее, что если не придет к перекрестку, то встретит ее прямо у школы, где будут танцы.
Но машина не показывалась, и, выйдя на шоссе, он ничего не услышал.
Дорога, ночь были безлюдны.
"Может, уже проехала", -- подумал он.
Он снова вынул бездействующие часы и посмотрел на них.
Часы стояли потому, что ему помешали их завести.
Из-за Макихернов он опоздал: это они не дали ему завести часы, и теперь он не мог узнать, опоздал он или нет.
Там, позади, в конце темной дороги, в невидимом доме спала женщина, -- почему бы не спать, раз она сделала все, чтобы он опоздал.
Он оглянулся назад, в сторону дома, -- и в этой позе, с этой мыслью замер; замерли ум и тело, словно их одновременно выключили: ему показалось, будто между теней на дороге кто-то движется.
Потом он подумал, что ему просто померещилось -- что это, может быть, его мысли спроектировались, как тень на стену.
Подумал: "Но я надеюсь, что это он, хорошо бы, если он.