Хорошо бы, он следил за мной и поглядел, как я сажусь в машину.
Хорошо бы, он попробовал нас догнать.
Попробовал бы остановить меня".
Но на дороге он ничего не увидел.
Она была пуста, исчерчена предательскими тенями.
Потом он услышал вдалеке, со стороны города, звук мотора.
Он стал вглядываться и вскоре различил свет фар.
Она была официанткой в плохоньком ресторанчике на одной из глухих улиц города.
Взрослый с первого взгляда понял бы, что ей уже за тридцать.
Но Джо, вероятно, казалось, что ей не больше семнадцати, -- из-за ее миниатюрности.
Она не только ростом была мала, она была худа, как ребенок.
Но взрослый заметил бы, что миниатюрность эта -- не от природной хрупкости, а от какойто внутренней порчи в душе -- хрупкость, в которой никогда не было ничего молодого, в чьих линиях юность и не живала.
Волосы у нее были темные.
Лицо ее с рельефным костяком всегда было опущено, словно голова на плечах сидела неправильно, с наклоном.
Глаза ее напоминали пуговичные глаза игрушечного зверька -- их взгляд мало было бы назвать жестким, хотя жесткости в нем не было.
И подступился он к ней только потому, что она была маленькая -- словно это могло или должно было уберечь ее от плотоядных рыщущих мужских глаз, увеличить его шансы.
Если бы она была крупной, он бы не отважился.
Он подумал бы:
"Бесполезно.
У нее уже есть парень, мужчина".
Началось это осенью, когда ему было семнадцать лет.
День был будний.
Обычно они приезжали в город по субботам, на весь день, и привозили еду с собой -- холодный обед в корзинке, купленной и хранившейся специально для поездок.
На этот раз Макихерн поехал повидаться с юристом -- с намерением закончить дела и вернуться домой к обеду.
Но когда он вышел на улицу, где ждал Джо, было почти двенадцать.
Он появился, глядя на свои часы.
Затем он поглядел на городские часы и, наконец, на солнце -- с выражением досады и возмущения.
С тем же выражением он поглядел на Джо; открытые часы лежали у него на ладони, а в глазах было холодное недовольство.
Он словно впервые изучал, оценивал юношу, которого воспитывал с младенческих лет.
Потом он повернулся.
"Пойдем, -- сказал он. -- Теперь уж ничего не поделаешь".
Город был железнодорожным узлом.
Даже в будни на улицах толпились мужчины.
Весь дух города был мужской, транзитный: город, где даже женатые люди бывали дома урывками и по праздникам, где мужчины жили отдельной, сокровенной жизнью, разворачивавшейся в далекой среде, а во время коротких наездов домой их ублажали, как меценатов в театре.
Джо впервые видел заведение, куда его привел Макихерн.
Это был ресторанчик на глухой улице: грязная узкая дверь между двумя грязными окошками.
Он не сразу понял, что это ресторан.
Вывески не было; не слышалось ни звуков, ни запахов кухни.
Глазам его предстала длинная деревянная стойка с рядом табуретов, крупная блондинка за витриной с сигарами напротив входа и у Дальнего конца стойки -- группа мужчин, которые ничего не ели и, повернувшись, как по команде, уставились на вошедших сквозь табачный дым.
Никто не проронил ни звука.
Все смотрели на Джо и Макихерна так, словно дыхание оборвалось вместе с разговором, и даже дым сигарет оборвался и теперь плавал как попало под собственной тяжестью.
Мужчины были не в комбинезонах -- все в шляпах, и лица, как на подбор, ни молодые, ни старые, ни сельские, ни городские Они имели вид людей, которые только что сошли с поезда и завтра опять уедут, людей без адреса.
Сидя на табуретах за стойкой, Джо и Макихерн ели.
Джо поел быстро, потому что Макихерн ел быстро.
Даже за едой этот человек сидел с какой-то оскорбленной чопорностью.
Еду он заказал простую -- которую готовят наскоро и наскоро едят.
Но Джо знал, что скупость здесь ни при чем.
Скупость, возможно, привела их сюда, а не в другое место, но еду эту он заказал потому, что хотел поскорее уйти.
Не успев положить нож и вилку, Макихерн слез с табурета и сказал: "Идем".
У витрины с сигарами он расплатился с латунноволосой.