Было в ней нечто неподвластное возрасту: воинственная, диамантово -- неуязвимая почтенность.
Она не удостоила их взглядом-даже когда они входили, даже тогда, когда Макихерн протянул ей деньги.
Так же, не глядя, она быстро и точно отсчитала сдачу, ссыпав на стекло монеты чуть ли не раньше, чем Макихерн протянул свою бумажку; за фальшивым блеском внимательно уложенных волос, внимательного лица в ней была четкость каменной львицы, стерегущий портал, и почтенность свою она выставляла, как щит, за которым могли сбиваться в кучку праздные, сомнительные люди в шляпах набекрень, с косо влипшими в рот сигаретами. Макихерн проверил сдачу, и они вышли на улицу.
Он опять стал смотреть на Джо.
Он сказал --
"Ты у меня запомни это место.
Есть на свете места, куда мужчине можно зайти, а мальчику, юноше твоих лет вход заказан.
Вот это -- такое место.
Может, тебе вообще не следовало сюда заходить Но повидать такое надо -- чтоб ты знал, чего избегать и сторониться.
Тем более что я находился рядом и мог объяснить и предостеречь.
И обед здесь дешев".
-- А чего тут такого? -- спросил Джо.
-- Это-дело города, не твое.
Ты же просто запомни мои слова: я тебе не разрешаю ходить сюда без меня.
А моей ноги здесь больше не будет.
В другой раз, рано, не рано, а обед мы привезем с собой.
Вот что он увидел в тот день, быстро глотая еду рядом с несгибаемым, безмолвно негодующим человеком, с которым они сидели у середины длинной стойки, начисто отрезанные от всех -- и от латунноволосой женщины с одного края, и от группы мужчин -- с другого, и от официантки, чьи большие, чересчур большие руки расставляли тарелки и чашки, а скромно потупленное лицо выглядывало из-за стойки на высоте чуть больше детского роста.
Потом они с Макихерном вышли.
Он не рассчитывал когда-либо вернуться сюда.
И не потому, что ему запретил Макихерн.
Просто ему не верилось, что жизнь занесет его сюда еще раз.
Он как бы сказал себе:
"Эти люди "не чужие.
Я вижу их, но не понимаю, что они делают и Почему.
Слышу их, но не понимаю, что они говорят, почему говорят и кому.
Я знаю, что-то тут есть, кроме еды, кормежки.
Но что -- не знаю И никогда не узнаю"
И это ушло с поверхности сознания.
В следующие йолгода он изредка ездил в город, но ресторана не видел, мимо не проходил Мог бы Но как-то не думал об этом.
Может быть, просто не чувствовал нужды Мысли -- может быть, безотчетно порой -- выливались в картину, отстаивавшуюся, отстоявшуюся: длинная, пустая и какаято сомнительная стойка; неподвижная, хладноликая, буйноволосая женщина будто сторожит ее с краю; с другого -- мужчины с притягивающимися головами, в шляпах набекрень, дымят и дымят, закуривая и бросая сигарету за сигаретой; и официантка, женщина с ребенка ростом, снует между кухней и залом с ношей посуды, каждый раз становясь досягаемой для мужчин, которые наклоняются к ней, что-то говорят сквозь табачный дым, шепчут, как бы потешаясь или торжествуя победу, и лицо ее задумчиво, скромно, потуплено, словно она не слышит.
"Не знаю даже, что они ей говорят", -- думал он, с мыслью Не знаю, может, то, что они говорят ей, годилось бы и для ушей проходящего мимо ребенка и верилось Я не знаю еще, что в миг сна веки замыкают в темнице глаз ее лицо, скромное, задумчивое; трагическое, печальное и молодое; ждущее, осиянное смутной туманной волшебной зарей молодого желания.
Что есть уже для любви пища: что во сне я знаю теперь, почему отверг и ударил ту негритянку три года назад, что и она должна это знать и гордиться, гордиться и ждать.
Так что он не рассчитывал снова ее увидеть, ибо любовь молодых сыта такою же крохой надежды, как и желания.
Он, по всей вероятности, не меньше был удивлен своим поступком и тем, что в этом поступке обнажилось, чем был бы удивлен Макихерн.
Это произошло в субботу, уже весной.
Ему недавно исполнилось восемнадцать.
Макихерн опять поехал повидать юриста.
Но на этот раз он подготовился.
"Я пробуду здесь час, -- сказал он. -- Можешь погулять, посмотреть город".
Как и тогда, он глядел на Джо пристально, оценивающе, как и тогда -- с легким раздражением справедливого человека, вынужденного смирять свою справедливость ради здравого смысла.
"На, -- сказал он.
Он открыл кошелек и вынул монету.
Десятицентовую. -- И постарайся не дарить первому же, кто согласится их взять.
Странное дело, -- с раздражением сказал он, глядя на Джо, -- ну прямо не может человек научиться ценить деньги, пока швырять их не научится.
Будешь здесь через час".
Он взял монету и отправился прямо в ресторан.
Даже в карман ее не спрятал.
Он поступил так без всякого обдуманного плана, почти невольно, словно его действиями управляли ноги, а не голова.
Горячую маленькую монету он сжимал в кулаке, как ребенок.
Он открыл затянутую сеткой дверь и вошел неловко, споткнувшись о порог.