Но и это не означало, что секунду назад ей было весело.
Вновь послышался тихий, жалкий, понурый голос: -- Я сегодня ошиблась.
Я что-то забыла. -- Может быть, она ждала от него вопроса -- что?
Но он не спросил.
Он просто стоял, и тихий, падающий голос не проникал в сознание.
Он забыл об убитой овце.
Он слишком долго прожил с тем, что рассказал ему опытный приятель.
Слишком давно очистился убийством овцы, чтобы память об атом сохранилась живой.
Поэтому он сначала не понял, что она пытается сказать.
Они стояли на углу.
Это было на краю города, где улица переходила в дорогу, от правильных, отмеренных лужаек убегавшую к голым полям и разбросанным домишкам-маленьким, дешевым домишкам, из которых складываются предместья таких городов.
Она сказала: -- Слушайте.
Я сегодня нездорова. -Он не понял.
Ничего не ответил.
Возможно, ему и не надо было понимать.
Возможно, он и так ожидал какой-нибудь каверзы от судьбы, думая:
"Больно уж все хорошо -- не может такого быть"; и обгоняло мысль Сейчас она исчезнет.
Ее не станет.
А я лежу в кровати, дома, и вовсе не выходил оттуда Ее голос продолжал: -- Я забыла, какой это день месяца, когда сказала вам "в понедельник вечером".
Может, -- от неожиданности, что вас встретила.
Тогда, на улице в субботу.
В общем, забыла, какой это день.
А вспомнила только, когда вы ушли.
Он говорил так же тихо, как она.
-- Очень нездоровы?
А дома у вас нечего принять, лекарства какого-нибудь?
-- Принять... -- Голос ее замер.
Она сказала: -- Надо же. -- И вдруг сказала: -- Уже поздно.
А вам еще четыре мили идти.
-- Я уже прошел.
Я уже здесь. -- Голос его был тих, спокоен, безнадежен. -- Наверно, времени много, -- сказал он.
Затем что-то произошло.
Не глядя на него, она почувствовала перемену раньше, чем услышала в его погрубевшем голосе: -- Что у вас за болезнь?
Она молчала, не двигалась.
Потом сказала, глядя в землю:
-- У вас никогда не было девушки.
Ручаюсь, что не было. -- Он не отвечал. -- Не было? -- Он не отвечал.
Она шагнула к нему.
Дотронулась до него -- впервые.
Взяла его за руку, легонько, обеими руками.
Глядя на нее сверху, он видел силуэт головы -- опущенной, как будто от рождения неправильно сидевшей на шее.
Она объяснила ему -- запинаясь, нескладно, теми единственными словами, какие ей были известны.
Но он уже это слышал.
Он уже бежал назад, мимо убитой овцы, очистительной жертвы: к тому дню, когда он сидел на берегу ручья -- не столько удивленный или обиженный, сколько возмущенный.
Рука, которую она держала, освободилась рывком.
Она не верила, что он хотел ее ударить; она предполагала другое.
Но результат не стал от этого другим.
Провожая взглядом фигуру, тень, растворявшуюся в темноте, она думала, что он бежит.
Она еще слышала его шаги, когда он пропал из виду.
Она не сразу пошла назад.