Стояла в той же позе, неподвижно, потупясь, словно ожидая удара -- который уже был нанесен.
Он не бежал.
Но шел быстро -- и не к дому, стоявшему в пяти милях отсюда, а прочь от него, по-прежнему не задумываясь о том, как проникнуть обратно в комнату, из которой он вылез через окно.
Он быстро шел по дороге, потом свернул в сторону и прыгнул через изгородь на вспаханную землю.
На поле что-то росло.
Дальше был лес, деревья.
Он дошел до леса и углубился в чащу твердых стволов, ветвями крытую глушь, давящую тишиной, давящую запахом, непроглядную.
В беспросветности тяжкого знания, как в пещере, он словно видел уходящий вдаль ряд мягкоконтурных ваз, выбеленных лунным светом.
И ни одна не была целой.
Каждая была с трещиной, и из каждой трещины сочилось что-то жидкое, зловонное, мертвенного цвета.
Он прикоснулся к дереву. Он уперся в ствол руками, видя перед собой вереницу освещенных луной ваз.
Его вырвало.
К вечеру следующего понедельника он успел запастись веревкой.
Он ждал на том же углу; он опять явился рано.
Наконец увидел ее.
Она подошла к нему.
-- Я думала вы не придете.
-- Да? -- Он взял ее за руку и потащил по дороге.
-- Куда мы идем? -- спросила она.
Он молча продолжал ее тащить.
Ей приходилось бежать рысцой, чтобы поспеть за ним.
Она трусила неуклюже: животное, которому мешало то, что отличало его от животных: каблуки, Платье, миниатюрность.
Он потащил ее прочь от дороги -- к изгороди, которую перепрыгнул неделю назад. -- Подождите... -- сказала она. Слова выскакивали отрывисто: -- Забор... Я не могу... -- Когда она нагнулась, чтобы подлезть под проволоку, которую он перешагнул, платье зацепилось.
Он наклонился и рванул его с треском.
-- Новое куплю, -- сказал он.
Она не ответила.
Она покорилась рукам, которые не то тащили, не то несли ее между каких-то растений, по бороздам, к лесу, в чащу.
Аккуратно свернутую веревку он держал у себя на чердаке, за той же отставшей доской, за которой миссис Макихерн держала свою мелочь, -- только веревка была засунута поглубже, куда миссис Макихерн не могла дотянуться.
Идею он позаимствовал у нее.
Порой, когда старики храпели у себя внизу, он размышлял над этим парадоксом.
Даже хотел открыться ей, показать, как он прячет орудие греха, научившись у нее, воспользовавшись ее же идеей и хранилищем.
Но он знал, что единственным ее желанием будет желание помочь ему -- чтобы он продолжал грешить, а она помогала ему хранить это в секрете; что в конце концов, при помощи многозначительных сигналов и шепота, она разведет такую таинственность, что Макихерн поневоле заподозрит неладное.
Так он начал красть-таскать деньги из тайника.
Очень возможно, что не она толкнула его на это, что о деньгах она с ним не говорила.
Возможно даже, он не понимал, что платит деньгами за удовольствие.
Просто он много лет наблюдал, как миссис Макихерн прячет деньги в определенном месте.
Потом у него самого появилось, что прятать.
Он прятал в самое безопасное место, какое знал.
И каждый раз, когда он засовывал или вынимал веревку, на глаза ему попадалась жестянка с деньгами.
В первый раз он взял пятьдесят центов.
Он немного поколебался, взять ему пятьдесят или двадцать пять.
Взял все же пятьдесят -- ему как раз столько было нужно.
На эти деньги он купил лежалую, засиженную мухами коробку конфет -- у человека, которому она досталась за десять центов в магазинной лотерее.
Конфеты подарил официантке.
Это был его первый подарок Он дал ей коробку так, будто никому до него в голову не приходило что-нибудь ей дать.
Когда она взяла большими руками эту обшарпанную, пестро размалеванную коробку, на лице ее было странное выражение.
Она сидела на кровати -- дело происходило в ее спальне, в домике, где она жила с мужчиной по имени Макс и женщиной по имени Мейм.
Как-то вечером, примерно за неделю до этого, Макс к ней зашел.
Она раздевалась -- сидя на кровати, снимала чулки.
Он вошел с сигаретой в зубах и прислонился к комоду.