"Это просто Макс", -- думал он.
"Это просто Макс".
Но не верил в это.
Он знал, что в комнате с ней -мужчина.
Две недели он с ней не встречался, хотя знал, что она его ждет.
Затем пришел вечером на угол; появилась и она.
Ни слова не говоря, он ударил ее кулаком, чувствуя, по чему ударил.
Теперь он знал то, во что до сих пор не мог поверить.
Она вскрикнула.
Он ударил еще раз.
Она прошептала: "Не здесь.
Не здесь".
Затем он увидел, что она плачет.
Он никогда не плакал, сколько помнил себя.
Он плакал, ругал ее и бил.
Потом она обняла его.
Тогда даже причины бить ее не стало.
"Ну что ты, что ты, -- приговаривала она. -Что ты, что ты".
В ту ночь они так и остались на перекрестке: не ушли с дороги и не пошли гулять.
Они сидели на поросшем травой откосе и разговаривали.
На этот раз говорила она -- рассказывала.
На долгий рассказ не набралось.
Теперь ему стало понятно то, что он знал, оказывается, с самого начала: ресторан, бездельники с сигаретами, которые начинали подпрыгивать, когда гости заговаривали с официанткой, и сама она -- беспрерывно снует взадвперед, понурая, жалкая.
Он слушал ее голос, а в нос ему, заглушая запахи земли, бил запах безымянных мужчин.
Голова ее во время рассказа была опущена, руки неподвижны на коленях.
Он, конечно, не видел этого.
Ему и не нужно было видеть.
-- Я думала, ты знал, -- сказала она.
-- Нет, -- сказал он. -- Не знал, наверно.
-- Я думала, знал.
-- Нет, -- сказал он. -- Не знал, наверно.
Через две недели он начал курить, щуря глаза от дыма, и пить -- тоже.
Пил вечерами с Максом и Мейм, иногда в компании еще трех-четырех мужчин и обычно одной или двух женщин -- случалось, и городских, но чаще тех, которые приезжали из Мемфиса и в качестве официанток проводили неделю или месяц за стойкой, где целый день праздно сидели мужчины.
Он не всегда знал, как зовут собутыльников, но научился заламывать шляпу не хуже их: вечерами за спущенными шторами в комнате у Макса он сдвигал ее набекрень и говорил с другими об официантке, даже при ней, -- громким пьяным отчаянным юношеским голосом, называя ее своей курвой.
Время от времени на машине Макса он возил ее за город на танцы, всегда с предосторожностями -- чтобы это не Дошло до Макихерна.
"Не знаю, из-за чего он больше взбесится, -- говорил он ей, -из-за тебя или из-за танцев".
Однажды им пришлось уложить его в постель мертвецки пьяного -- в доме, куда он прежде и попасть не мечтал.
Утром официантка отвезла его домой -- до рассвета, чтобы не заметили.
А днем Макихерн наблюдал за ним с угрюмым, ворчливым одобрением.
-- Впрочем, у тебя еще будет случай заставить меня пожалеть об этой телке, -- сказал Макихерн.
Макихерн лежал в кровати.
В комнате было темно, но он не спал.
Он лежал рядом с миссис Макихерн, полагая, что она спит, и думал быстро и напряженно -- думал:
"Надевал костюм.
Но когда.
Не днем, потому что он у меня на глазах, кроме субботних дней после обеда.
Однако в любую субботу после обеда он может зайти в хлев, снять и спрятать подобающую одежду, которую ему велено носить, и напялить то, что пригодно и потребно только для греховодничанья".
И теперь он как будто знал, как будто ему сказали.
Это означало, что костюм носили тайком, то есть, надо полагать, -- ночью.
А если так, то какая еще могла быть цель у парня, кроме разврата?