Сам он никогда в жизни не развратничал, и не было случая, чтобы он согласился слушать человека, рассказывающего о разврате.
Тем не менее после получаса напряженных размышлений он знал о проделках парня почти столько же, сколько мог бы рассказать сам Джо, -- за исключением имен и мест.
Весьма возможно, что, даже услышав о них из уст самого Джо, он не поверил бы, -- ибо у этой породы людей бывают такие же твердо установившиеся представления о механике, драматургии зла, как и о механике добра.
Так что фанатизм и прозорливость сошлись в одно, только фанатизм чуть припаздывал: когда Джо, спускаясь по веревке, тенью мелькнул мимо облитого лунным светом окна, Макихерн не сразу узнал его, -- а может быть, не поверил своим глазам, -- хотя веревка висела у него прямо перед глазами.
А пока он подошел к окну, Джо успел отвести и закрепить веревку и уже направился к хлеву.
Наблюдая за ним из окна, Макихерн испытывал чистое, праведное возмущение -- вроде того, что должен испытывать судья, видя, как подсудимый, которому грозит высшая мера, наклоняется и плюет на рукав приставу.
Притаившись в тени деревьев на полдороге между домом и шоссе, он видел Джо на перекрестке.
Он тоже услышал машину, увидел, как она подъехала, остановилась и как Джо сел в нее.
Возможно, его и не интересовало, кто еще сидел в машине.
Возможно, он уже знал и хотел только увидеть, в каком направлении они поедут.
Возможно, он верил, что и это знает, поскольку машина могла поехать куда угодно, подходящих мест вокруг было сколько угодно, и к любому вела дорога.
Ибо, попрежнему кипя чистым и праведным негодованием, он уже повернул назад и быстро шел к дому -- словно верил, что еще более великое и чистое негодование поведет его, и даже сомневаться в своем чутье ему будет не нужно.
В ковровых шлепанцах, без шляпы, в ночной рубашке, заправленной в брюки, со спущенными подтяжками, он направился прямо к стойлу, оседлал свою большую старую сильную белую лошадь и тяжелым галопом выехал на дорогу и поскакал к шоссе, хотя миссис Макихерн окликала его из кухонной двери, когда он выезжал со двора.
Тем же медленным, тяжеловесным галопом он устремился по шоссе, вместе с животным напряженно клонясь вперед, подобно грозному воплощению скорости, хотя сама скорость отсутствовала -словно при этой холодной, непреклонной, несокрушимой убежденности в собственном всемогуществе и в собственном ясновидении, вселившейся в них обоих, ни скорость, ни знание адреса не были нужны.
С той же самой скоростью он прискакал прямо к месту, которое искал и нашел посреди целой ночи и чуть ли не целой половины округа, хотя оно было не так уж и далеко.
Не проехав и четырех миль, он услышал впереди музыку, а потом увидел у дороги освещенные окна однокомнатного здания школы.
Он знал, где находится школа, но знать о том, что там состоятся танцы, ему было неоткуда и незачем.
И все же он прискакал прямо к ней и въехал в рощицу, запруженную тенями пустых машин, колясок, оседланных лошадей и мулов, и соскочил на землю чуть ли не раньше, чем остановилась лошадь.
Он даже не привязал ее.
Соскочил и в ковровых шлепанцах, со спущенными подтяжками, круглоголовый, выставив короткую, тупую, возмущенную бороду, побежал к открытой двери и открытым окнам, где играла музыка и при керосиновом свете в какой-то планомерной кутерьме мельтешили тени.
Входя в комнату, он думал, наверно, -- если только думал в этот момент -- что его направлял и подвигает теперь сам воинственный архангел Михаил.
По-видимому, зрение его не притупилось ни на миг от внезапного света и суматохи, когда, протискиваясь между тел с повернутыми к нему головами и оставляя за собой волну изумления и робкий еще шумок, он бежал к парню, которого усыновил по собственной доброй воле и старался воспитать так, как считал правильным.
Джо танцевал с официанткой и еще не видел его.
Женщина видала его только раз, но, наверно, запомнила -- а может быть, одного взгляда на его лицо теперь было достаточно.
Она замерла, на лице ее появилось выражение, очень похожее на ужас, и Джо, увидев это, обернулся.
Когда он обернулся, Макихерн уже был рядом.
Макихерн и сам видал эту женщину только раз, да и в тот раз, наверное, не смотрел на нее -- точно так же, как не желал слушать разговоры мужчин о блуде.
Однако он направился прямо к ней, не обращая пока внимания на Джо.
"Прочь, распутная! -- сказал он.
Голос его прогремел в изумленном молчании, среди изумленных лиц, под керосиновыми лампами, в тишине оборвавшейся музыки, в мирной лунной ночи молодого лета.
"Прочь, потаскуха!"
Наверно, он не замечал того, что двигается быстро, что говорит громко.
Наверное, самому ему казалось, что он стоит -- справедливый и скалоподобный, чуждый спешки и гнева, а вокруг него дрянь слабого человечества томится в долгом вздохе ужаса перед посланцем разгневанного карающего Престола.
И, наверно, даже не его рука ударила в лицо парня, которого он держал под своим кровом, питал и одевал с младенческих лет, -- и когда лицо нырком ушло от удара и снова вернулось на место, оно, наверно, не было лицом того ребенка.
Однако это его не удивило, ибо не детское лицо занимало его, но лицо Сатаны, которое также было ему знакомо.
И когда, вперясь в это лицо, он твердо шел к нему, занесши руку для удара, очень может быть, что шел он в исступленном, самозабвенном восторге мученика, уже сподобившегося отпущения, -- навстречу стулу, который обрушил на его голову Джо, -- в небытие.
Наверно, небытие его удивило -- но не сильно и не надолго.
Потом все унеслось от Джо, ревя, замирая, и он стоял посреди комнаты, с разбитым стулом в руке, глядя на приемного отца. Макихерн лежал на спине.
Теперь он выглядел вполне умиротворенным.
Казалось, он спит: круглоголовый, неукротимый даже в покое, и даже кровь на его лбу стыла спокойно и мирно.
Джо тяжело дышал.
Слышал это -- и что-то еще, тонкое, пронзительное, далекое.
Слушал долго, пока не узнал голос, женский голос.
Посмотрел, увидел: двое мужчин держат ее, она извивается, бьется, волосы свалились на лоб, белое искаженное лицо уродливо, заляпано яркой краской, рваная дырка рта, брызжущая криком.
"Обозвал меня потаскухой!" -- визжа, вырывалась из рук мужчин.
"Старая сволочь!
Пустите!
Пустите!"
Голос перестал выговаривать слова, снова сорвался в визг; извивалась, билась, тянулась укусить руки мужчин, державших ее.
Держа разбитый стул, Джо пошел к ней.