Она разглядывает сидящую на стуле женщину, ее гладкую прическу, неподвижные руки на коленях, кроткое, задумчивое лицо.
-- Он уж, верно, послал мне весточку, только она по дороге потерялась.
Отсюда до Алабамы -- и то путь неблизкий, а ведь до Джефферсона -- еще идти.
Я ему сказала, что письма от него не жду, -- письма-то писать он не мастер.
"Ты мне устным словом, говорю, передай, когда принять меня сможешь.
Я буду ждать".
Сперва, конечно, -- как он уехал, -- я немного волновалась, что фамилия моя еще не Берч, а брат со своей семьей не так хорошо знают Лукаса, как я.
Откуда им знать? -- На лице ее медленно появляется кроткое и радостное удивление -- как будто в голову ей пришел ответ на вопрос, о самом существовании которого она до сих пор не подозревала. -- Ну, правда, откуда им было знать?
А ему сперва надо было устроиться, вся трудность-то на него легла -- среди чужих жить, а у меня забот никакихтолько ждать, покуда он со всеми заботами и трудностями сладит.
А уж после -- надо было о ребенке думать, а не о фамилии своей, да о том, что люди скажут.
А слово друг другу давать нам с Лукасом незачем.
Там какая-то неожиданность случилась, или, может, он послал мне весточку, а она потерялась по дороге.
Так что решила я двигаться и больше не ждать.
-- Откуда же ты знала, в какую сторону идти, когда в путь пустилась?
Лина рассматривает свои руки.
Теперь они движутся -- сосредоточенно собирая подол в складки.
Робости, смущения в этом нет.
Кажется, что это -непроизвольное движение самой задумчивой руки.
-- А спрашивала.
Лукас-парень молодой, веселый, с людьми сходится легко и скоро -- я и думаю, где он побывал, там люди его запомнят.
Ну, и спрашивала.
Люди очень хорошо относились.
И правда, третьего дня мне сказали на дороге, что он в Джефферсоне работает на строгательной фабрике.
Миссис Армстид разглядывает склоненное лицо.
Она подбоченилась и наблюдает за молодой бесстрастно, с холодным презрением.
-- Думаешь, он там будет, когда ты явишься?
Это если он вообще там был.
Услышит, что ты с ним в одном городе, и до вечера там усидит?
Потупленное лицо Лины спокойно, серьезно.
Ее рука остановилась.
Теперь она лежит на коленях спокойно, словно умерла там.
Голос звучит ровно, невозмутимо, упрямо.
-- Я думаю, семья должна быть вместе, когда рождается ребенок.
В особенности -- первый.
Я думаю. Господь об этом позаботится.
-- Да уж, вижу, без Него не обойтись, -- грубо, в сердцах произносит миссис Армстид.
Армстид лежит в постели, подперев голову, и смотрит поверх изножья, как она, еще одетая, склоняется под лампой к комоду и остервенело роется в ящике.
Она достает металлическую шкатулку, отпирает висящим на груди ключом, вынимает оттуда полотняный мешочек, открывает его и вытаскивает фарфорового петуха со щелью в спине.
Когда она опрокидывает и яростно трясет его над крышкой комода, в нем брякают монеты и редко, нехотя выскакивают по одной из щели.
Армстид наблюдает за ней с кровати.
-- Ты что это надумала делать с яичными деньгами на ночь глядя?
-- Мои деньги -- что хочу, то и делаю. -- Она наклоняется к свету, лицо у нее сердитое, злое. -- Небось я их растила, мучалась.
Ты и пальцем не шевельнул, видит Бог.
-- Ну да, -- говорит он. -- Не сыщется в стране у нас человека, чтобы кур у тебя оспорил, -- вот опоссум разве да змея.
И банк твой петушачий, -добавляет он.
Потому что, нагнувшись внезапно, она срывает с ноги туфлю и одним ударом разносит копилку вдребезги.
С кровати, рукой подпершись, наблюдает Армстид, как она выбирает из осколков последние монеты, кидает их с остальными в мешочек и с яростной решимостью завязывает его и перевязывает -- узлом, тремя, четырьмя.
-- Ей отдашь, -- говорит она. -- Как солнце встанет, запрягай и вези ее отсюда.
Вези хоть до самого Джефферсона, если не лень.
-- Пожалуй, от лавки Варнера ее и без меня подвезут, -- отвечает он.