Сбившись кучками у стен, на него глядели люди: девушки в разномастной топорщившейся одежде, в чулках и туфлях, выписанных по почте; мужчины, молодые люди в стоявших колом костюмах, тоже почтовой подгонки, с заскорузлыми расплющенными руками и выражением глаз, уже выдававшим потомственных созерцателей бесконечной борозды и ленивого мулячьего зада.
Джо побежал, размахивая стулом.
"Пустите ее!" -- сказал он.
Она сразу перестала биться и всю свою визгливую ярость обратила на него -- словно только сейчас его увидела, осознала, что он тоже здесь.
"А ты!
Притащил меня сюда!
Ублюдок, дубье деревенское!
Ублюдок.
Сволочи такие, что один, что другой.
Напустил его на меня, а я сроду не видала..." Джо как будто и не нападал ни на кого в отдельности, и лицо его под занесенным стулом было совершенно спокойно.
Мужчины отступили от официантки, отпустили ее, но она продолжала дергать руками, словно еще не почувствовала этого.
"Уходи отсюда! -- закричал Джо.
Он крутился, размахивая стулом, но лицо его по-прежнему было совершенно спокойным.
"Назад!" -- сказал он, хотя никто не сделал к нему ни шага.
Все умолкли, оцепенели, как человек, лежавший на полу.
Джо размахивал стулом, пятясь к двери.
"Ни с места!
Говорил, что убью когда-нибудь!
Говорил ему!"
Он размахивал стулом и со спокойным лицом пятился к двери.
"Никому не двигаться", -- сказал он, беспрерывно водя глазами по лицам, которые можно было принять за маски.
Потом он швырнул стул, повернулся и выскочил за дверь, на землю, залитую мягким и пятнистым лунным светом.
Официантку он догнал, когда она садилась в машину.
Он запыхался, но голос его тоже звучал спокойно: лицо было, как у спящего, только дышал он так, что было слышно.
"Езжай обратно в город, -- сказал он. -- Я буду там, как только..."
По-видимому, он не отдавал себе отчета ни в том, что говорит, ни в том, что с ним происходит: когда женщина вдруг повернулась в двери машины и стала бить его по лицу, он не шевельнулся, и голос его звучал по-прежнему:
"Ну да.
Правильно.
Буду, как только..." Потом он повернулся и побежал, а она продолжала молотить по воздуху.
Он не мог знать, где Макихерн оставил лошадь, да и здесь ли она вообще.
И все же он прибежал прямо к ней, словно и ему передалась крепкая вера приемного отца в безотказность хода вещей.
Он вскочил на лошадь и повернул к шоссе.
Машина уже выехала на дорогу.
Он видел, как уменьшались и пропали ее красные огни.
Старая сильная рабочая лошадь возвращалась домой коротким ровным галопом.
Юноша на ее спине сидел легко, балансировал легко, сильно клонясь вперед, ликуя, наверно, как Фауст, -- что отбросил раз и навсегда все зароки, что освободился наконец от чести и закона.
В движении тек навстречу приятный резкий запах конского пота -- серный; обдувал невидимый ветер.
Он закричал громким голосом:
"Сделал все-таки!
Сделал всетаки!
Говорил, что сделаю!"
Он свернул с шоссе и под лунным светом, не сбавляя хода, прискакал к дому.
Он думал, что в доме будет темно, но темно не было.
Он не мешкал; секретная веревка стала теперь такой же частью изжитой жизни, как честь, надежда, как надоедливая старуха, которая тринадцать лет была одним из его врагов -- и теперь не спала, дожидаясь его.
Свет горел в ее и Макихерна спальне, а она стояла на пороге, в ночной рубашке, с шалью на плечах.
"Джо?" -- сказала она.
Он быстро шел по передней.
Лицо у него было такое, каким его увидел Макихерн из-под опускавшегося стула.
Возможно, она еще не могла его разглядеть.
"Что случилось? -- оказала она. -- Папа уехал на лошади.