Он не оглядывался.
Уменьшаясь, мелькая в белой рубашке между тенями, он расстался с лошадиной жизнью так бесповоротно, как будто ее никогда не существовало.
Он миновал перекресток, куда приходил на свидания.
Если он вообще заметил, подумал что-нибудь, то сказал, наверно Господи как давно.
Как давно это было Улица сворачивала на гравийную дорогу.
Ему оставалось пройти почти милю, поэтому он побежал -- не быстро, но собранно, ровно, чуть опустив голову, словно разглядывая дорогу, которую толок ногами, работая локтями, как тренированный бегун.
Выбеленная луной дорога петляла между новых, беспорядочно разбросанных ужасных домишек, в каких селятся люди предместий, вчера приехавшие ниоткуда, завтра уезжающие невесть куда.
Все дома были темны, кроме того, к которому он бежал.
Он поравнялся с домом и свернул с дороги, бегом, топая гулко и мерно в ночной тиши.
Может быть, ему уже виделась официантка, ожидающая его в темном дорожном платье, в шляпе, с собранным чемоданом (как они уедут, на чем отправятся, он, наверное, ни разу не задумался), может быть, -- и Мейм с Максом, скорее всего неодетые: он -- без пиджака, а то и просто в нижней рубашке, она -- в голубом кимоно; оба -- хлопотливые, веселые, шумные, как положено при проводах.
По существу, он вообще ни о чем не думал -- ведь он даже не сказал официантке, чтобы она готовилась к отъезду.
Может быть, ему казалось, что он ей говорил или что она сама должна догадаться, поскольку его прошлые действия и планы на будущее представлялись ему простыми и понятными для всех.
Может быть, ему казалось даже, будто он успел объяснить официантке, когда она садилась в машину, что едет домой за деньгами.
Он взбежал на крыльцо.
До сих пор, даже в золотые его деньки в этом доме, ему всегда хотелось как можно быстрее и незаметнее прошмыгнуть с дороги под защиту крыльца и в самый дом, где его ждали.
Он постучался.
Как он и предвидел, в ее комнате горел свет, в передней -- тоже; сквозь зашторенные окна доносились голоса, в которых он уловил скорее беспокойство, чем веселье; но он и это предвидел, думая Наверно, думают, что я не приду.
Чертова кляча.
Чертова кляча Он опять постучал -- громче, взялся за ручку, подергал, прижавшись лицом к завешенному стеклу двери.
Голоса смолкли.
Из дома не доносилось ни звука.
Два света -- озаренная штора в ее окне и матовая занавеска на двери -- горели ярко и ровно, будто в доме все умерли, как только он тронул ручку.
Он опять постучал, почти без паузы; он еще стучал, когда дверь (ни тени не упало на занавеску, ни шага не послышалось за ней) внезапно и беззвучно распахнулась под его рукой.
Он уже шагнул через порог, словно его притянуло дверью, когда из-за нее возник Макс и преградил дорогу.
Он был полностью одет, даже в шляпе.
"Кого я вижу", -- сказал он.
Голос его был негромок, и все получилось так, будто он втащил Джо в прихожую, захлопнул дверь и запер ее раньше, чем Джо успел осознать, что он в доме.
Однако его голос опять звучал как-то двусмысленно -- сердечно будто бы и совершенно пусто, без тени удовольствия или веселья -- как нечто исключительно внешнее, вроде личины, из-за которой он наблюдал за Джо, отчего и раньше Джо смотрел на Макса со смешанным чувством недоумения и гнева.
"А вот наконец и наш Ромео, -- сказал он. -- Король Бил-стрит".
Потом он заговорил чуть громче, а "Ромео" произнес совсем громко.
"Заходи, гостем будешь".
Джо уже шел к знакомой двери, опять почти бежал -- если этот бег вообще прерывался.
Он не слушал Макса.
Он никогда не слышал о Бил-стрит -- этих трех-четырех кварталах Мемфиса, по сравнению с которыми Гарлем -кинодекорация.
Он ничего не замечал.
И вдруг увидел в глубине передней блондинку.
Он не понял, как она появилась в передней, -- когда он входил, ее не было.
И вдруг оказалось, что она тут.
Она была одета: в темной юбке, а в руке держала шляпу.
А рядом с ним, за открытой дверью, в темной комнате, был сложен багаж -- несколько чемоданов.
Может быть, он их не видел.
А может, взглянув, увидел на миг, и мелькнуло быстрее мысли Я не думал, что у нее так много И, может быть, тогда он впервые подумал, что ехать-то им не на чем, подумал Как же я все это унесу Но не остановился, уже поворачивал к знакомой двери.
И только прикоснувшись к ней, почувствовал, что за нею мертвая тишина, тишина, создать которую -- он уже знал это в свои восемнадцать лет -- один человек не может.
Но не остановился и, наверно, не почувствовал даже, что передняя снова опустела, что блондинка снова исчезла, неслышно, незаметно для него.
Он открыл дверь.
Теперь он бежал -- то есть так, как забегает человек далеко вперед себя и своего знания в тот миг, когда он остановится точно вкопанный.
Официантка сидела на кровати, -- он не раз видел ее в этой позе.
Как он и ожидал, она была в темном платье и в шляпе.
Она сидела, потупясь, и даже не взглянула на открытую дверь, и в неподвижной руке ее, противоестественно огромной на темном платье, дымилась сигарета.
В тот же миг он увидел второго мужчину.