Ночами лежал рядом с ней без сна и вдруг начинал глубоко, тяжело дышать.
Он делал это нарочно, чувствуя и даже наблюдая, как его белая грудь вздымается все круче и круче, пытаясь вобрать в себя темный запах, темное и непостижимое мышление и бытие негров, с каждым выдохом стараясь изгнать из себя кровь белого, мышление и бытие белого.
А между тем от запаха, который он пытался сделать родным, ноздри его раздувались и белели, и все существо сводила судорога физического отвращения и духовного неприятия.
Он думал, что не от себя старается уйти, но от одиночества.
А улица все тянулась: как для кошки, все места были одинаковы для него.
И ни в одном он не находил покоя.
Улица все тянулась в смене фаз и настроений, всегда безлюдная: видел ли он себя как бы в бесконечной последовательности аватар, среди безмолвия, обреченным движению, гонимым храбростью то подавляемого, то вновь разжигаемого отчаяния; отчаянием храбрости, которую надо то подавлять, то разжигать?
Ему исполнилось тридцать три года.
Однажды улица приняла вид миссисипского поселка.
Возле маленького города его ссадили с товарного поезда, шедшего на Юг.
Он не знал, что это за городок; ему было все равно, как он называется.
К тому же он и не видел его.
Он обогнул его лесом, вышел на проселок, поглядел в одну сторону и в другую.
Дорога была простая, грунтовая, но, как видно, наезженная.
Он увидел несколько негритянских домишек, разбросанных вдоль нее, потом увидел, примерно в полумиле, дом побольше.
Большой дом посреди рощицы -- в прошлом, видимо, не без претензий на роскошь.
Но теперь деревья нуждались в стрижке, а дом не красили много лет.
Однако ясно было, что в доме живут, а он не ел уже сутки.
"Этот, пожалуй, сойдет", -- подумал он.
Но он пошел туда не сразу, хотя день клонился к вечеру.
Он повернулся к дому спиной и пошел в обратную сторону -- в грязной белой рубашке, в вытертых диагоналевых брюках, потрескавшихся запыленных городских туфлях, дерзко заломленной суконной кепке, обросший трехдневной щетиной.
И все равно он не был похож на бродягу, -- по крайней мере, на взгляд парнишки-негра, который шел ему навстречу, размахивая ведром.
Он остановил парнишку.
-- В том большом доме кто живет? -- спросил он.
-- Вон там вон?
Мис Берден.
-- Миссис Берден с мужем?
-- Она без мужа.
Она там одна живет.
-- Ага.
Старуха, что ли?
-- Нет, сэр, мис Берден -- она не старая.
Но и не молодая.
-- И живет одна.
И что же -- не боится?
-- А кто ее обидит у нас в городе?
Цветные по соседству за ней присматривают.
-- Цветные за ней присматривают?
Тут паренек будто дверь закрыл между собой и мужчиной, который его расспрашивал.
-- А кто ее тут обидит?
Она никого не обижает.
-- Похоже, -- сказал Кристмас. -- А в эту сторону далеко до другого города?
-- Да миль, говорят, тридцать.
Вы не пешком туда собрались, нет?
-- Нет, -- сказал Кристмас.
Потом повернулся и пошел дальше.
Паренек смотрел ему вслед.
Потом тоже повернулся и пошел, покачивая ведро у выгоревшей штанины.
Через несколько шагов он оглянулся.
Человек, который расспрашивал его, продолжал идти мерно, но не быстро.