Паренек в выгоревшем, латаном, коротком комбинезоне пошел дальше.
Он был босой.
Вскоре он начал приплясывать, шаркая ногами, и рыжая пыль взлетала вокруг костлявых шоколадных щиколоток и коротких обтрепанных штанин комбинезона; он замурлыкал, ритмично, музыкально, но без мотива, на одной ноте:
Ври лучше меньше,
Лучше больше знай.
Хочешь светлой девочки -
Выйди погулять.
Лежа в густом кустарнике, метрах в ста от дома, Кристмас услышал, как где-то вдалеке часы пробили девять, потом десять.
Перед ним, среди деревьев, угловатый и огромный, маячил дом.
В одном окне наверху горел свет.
Шторы были раздвинуты, и он видел, что горит там керосиновая лампа, а время от времени по дальней стене скользила человеческая тень.
Но самого человека он ни разу не увидел.
Немного погодя свет погас.
Дом был темен; он перестал на него смотреть.
Он лежал в кустарнике, ничком на темной земле.
Тьма в зарослях была непроглядная; она заползала под рубашку и брюки, плотная, прохладная, мозгловатая -- словно солнце никогда не касалось этого воздуха, запутавшегося среди кустов.
Он ощущал, как не знавшая солнца земля пробивается в него, медленно и жадно, сквозь одежду: в пах, в бедро, в живот, в грудь, в плечи.
Лоб его опирался на скрещенные руки, и в ноздри тек сырой густой запах темной плодородной земли.
Он ни разу не оглянулся на темный дом.
Он больше часа неподвижно пролежал в кустах и только тогда встал и вышел.
Не таясь.
Он не крался к дому, шел без особых предосторожностей.
Он просто двигался тихо, словно это было его природным свойством, -- огибая потерявшую границы громаду дома, направляясь к задней стороне, где должна быть кухня.
Когда он задержался и постоял под окном, где потух свет, шуму от него было не больше, чем от кошки.
В траве под ногами сверчки, которые умолкали от его шагов, окружая его островком тишины -- как бы легкой желтой тенью своих тихих голосков, -застрекотали снова и, когда он двинулся дальше, снова смолкли -- с той же крохотной чуткой готовностью.
Сзади к дому примыкал одноэтажный флигелек.
"Это должна быть кухня, -- подумал он. -- Да, она самая".
Он шел бесшумно, все время в островке чутко смолкших насекомых.
В кухонной стене обозначилась дверь.
Если бы он толкнул ее, то узнал бы, что она не заперта.
Но он не толкнул.
Он миновал дверь и остановился под окном.
Прежде чем взяться за него, он вспомнил, что на окне, светившемся наверху, не было сетки.
Окно кухни было даже открыто и приперто палкой.
"Это как надо понимать?" -- подумал он.
Он стоял подокном, положив руки на подоконник, дыша спокойно, не вслушиваясь, не спеша, словно спешить было некуда на этом свете.
"Ну и ну.
Вот это я понимаю.
Ну и ну".
Потом он влез в окно; его словно втянуло в темную кухню: тень, возвращавшаяся без звука и без движения во всеутробу безвестности и тьмы.
Может быть, он думал о том, другом окне, в которое ему приходилось лазить, о веревке, на которую приходилось полагаться; может быть, не думал.
Скорее всего не думал -- как кошка не думала бы о другом окне. И, подобно кошке, он тоже, казалось, видел в темноте, когда безошибочно направился к пище, будто зная, где она должна быть, -- или руководимый силой, которая знала.
Он ел из невидимой тарелки невидимыми руками: невидимую пищу.
Ему было безразлично, что есть.
Он даже не сознавал, что чувствует и пытается вспомнить вкус еды, покуда челюсти его вдруг не замерли и мысли не отшвырнуло на двадцать пять лет назад по улице, мимо незаметных поворотов, обозначенных горькими поражениями и еще горшими победами; отбросило за поворот, где он стоял и ждал в первые страшные недели любви, ждал ту, чье имя он позабыл, -- еще дальше назад, за пять миль от того поворота Сейчас узнаю.
Я это где-то ел.
Сейчас сейчас и память отщелкивала, узнавала знаю знаю больше того -- слышу слышу вижу я голову наклонил слышу нудный назидательный голос кажется он никогда не умолкнет будет бубнить и бубнить всегда и скосив глаза вижу упрямую круглую голову тупую бороду они тоже склонились а я думаю Как ему только есть не хочется и чую запах рот и язык плачут едкой солью ожидания глаза пробуют душистый пар над тарелкой
"Горох, -- сказал он вслух. -- Мать моя, полевой горох с патокой".
Видимо, этим заняты были не только мысли -- иначе он услышал бы звук раньше, ибо тот, кто издавал его, заботился о тишине и скрытности не больше, чем он сам под окном.
А может, он и слышал.