Но и это было не совсем так.
Потому что она сопротивлялась до последней секунды.
И все же сопротивление было не женское, не то сопротивление, которое ни один мужчина не может преодолеть, если оно не притворно -- ибо женщины не соблюдают правил физической борьбы.
Она же сопротивлялась честно, по правилам, которые говорят, что при определенном положении кто-то побежден, продолжает он сопротивляться или нет.
В ту ночь он ждал, покуда свет не уплыл из кухни и затем не появился в ее комнате.
Он пошел к дому.
Пошел не с вожделением, а со спокойной яростью.
"Я ей покажу", -- сказал он вслух.
Он не старался двигаться тихо.
Вошел в дом нагло и стал подниматься по лестнице; она услышала его сразу.
"Кто там? -- сказала она.
Но в голосе ее не было тревоги.
Он не ответил.
Он поднялся по лестнице и вошел в комнату.
Она была еще одета и, когда он вошел, обернулась к двери.
Но ничего не сказала.
Только смотрела на него, пока он шел к столу и, думая:
"Сейчас побежит", -- задувал лампу.
Он прыгнул к двери, чтобы ее перехватить.
Но она не побежала.
Он нашел ее в темноте, на том же самом месте, где она стояла при свете, в той же позе.
Он стал рвать с нее одежду.
Приговаривал грубым, сдавленным тихим голосом:
"Я тебе покажу!
Покажу, сука!"
Она не противилась.
Наверно, даже помогала ему, слегка изменяя положение конечностей, когда возникала нужда в последней помощи.
Но тело ее в его руках было как труп -- разве что не окоченевший.
Однако он не отступался; и если руки его действовали грубо и настойчиво, то только от ярости.
"Наконец-то хотя бы женщину из нее сделал, -- думал он. -Теперь она меня ненавидит.
Хотя бы этому ее научил".
Весь следующий день он опять пролежал в хибарке.
Ничего не ел; даже не пошел на кухню посмотреть, не оставила ли она ему еды.
Ждал заката, сумерек.
"И отвалю", -- думал он.
Он думал, что больше ее не увидит.
"Лучше отвалить, -- думал он. -- Не дам ей выгнать меня из хибарки.
Хоть этого не допущу.
Не бывало еще, чтобы белая баба меня выставила.
Только черная раз турнула, прогнала меня".
И он лежал на койке, курил, ждал заката.
В открытую дверь он видел, как спускается солнце, растягивая тени, становится медным.
Потом медное погасло в лиловом, в густых лиловых сумерках.
Он услышал лягушек, и за открытой дверью полетели светляки, становясь все ярче по мере того, как темнело.
Потом он встал.
Все его имущество состояло из бритвы: сунув ее в карман, он был готов в дорогу -- хоть в милю длиной, хоть в тысячу, куда бы ни повела эта улица с незаметными поворотами.
Однако направился он к дому.
Как будто почувствовав, что ноги несут его туда, он уступил, покорился, сдался, думая Ладно Ладно паря, плывя в сумраке к дому, к заднему крыльцу, к двери, которая никогда не запиралась.
Но когда он потянул за ручку, дверь не открылась.
В первый миг ни рука, ни сам он этому не поверили; он стоял тихо, еще не думая, глядел, как рука дергает дверь, слушал бряканье засова.