-- Скажите ему, чтоб домой приезжал, -- вмешалась старшая дочь. -- Вот что ему скажите.
-- Хорошо, хозяйка, -- ответил приезжий. -- Непременно скажу.
Мне сейчас надо на Восток заехать, в Индиану.
Но как вернусь, сразу его разыщу.
Скажу непременно.
Ах да, -- чуть не забыл.
Он велел передать, что женщина и ребенок живы и здоровы.
-- Чья женщина и ребенок? -- сказал отец.
-- Его, -- ответил гость. -- Еще раз покорно вас благодарю.
И всего вам хорошего.
Перед тем как увидеться с ними, сын дал знать о себе в третий раз.
В один прекрасный день они услышали, как он кричит перед домом, -- правда, где-то вдалеке.
Это было в 1866 году.
Семья еще раз переехала -- еще на сто миль к западу, и сын, пока нашел их, потерял два месяца, катая взад-вперед по Канзасу и Миссури на тарантасе, под сиденьем которого валялись, как пара старых башмаков, два кожаных мешочка с золотым песком, новыми монетами и необработанными камешками. Когда сын с криком подъехал к обложенной дерном халупе, перед дверью на стуле сидел мужчина.
"Вон отец, -- сказал Натаниэль женщине, которая ехала рядом с ним. -- Видишь?"
Хотя отцу не было шестидесяти, зрение у него ослабло.
Он только тогда узнал сына, когда тарантас остановился и сестры с криками высыпали из дома.
Тут он поднялся и издал долгий трубный рев.
"Вот мы и дома", -- сказал Натаниэль.
Калвин не произнес ни единой фразы.
Он только кричал и ругался.
"Шкуру спущу! -- ревел он. -- Дочки!
Ванги!
Бекки!
Сара!"
Сестры уже были тут.
В своих сборчатых юбках они словно вылетели из двери или выплыли, как шары в потоке воздуха, с пронзительными криками, тонувшими в трубном реве отца.
Его сюртук -- сюртук богача, или удалившегося на покой, или просто воскресный -был расстегнут, и он дергал что-то у пояса таким же движением и с таким выражением лица, с каким вытаскивал бы пистолет.
Но он просто стаскивал с брюк единственной рукой свой кожаный ремень и через мгновение, размахивая им, ринулся сквозь голосистую вьющуюся стайку женщин.
"Я тебя проучу! -ревел он. -- Я тебе покажу, как убегать!"
Ремень дважды хлестнул Натаниэля по плечам.
Он успел хлестнуть дважды, прежде чем мужчины сцепились.
Это было вроде игры: смертельной игры, нешуточной забавы, игры двух львов, которая может кончиться, а может и не кончиться кровью.
Они схватились, ремень повис: лицом к лицу, грудь в грудь стояли они -- худой старик, с сединой в бороде и светлыми глазами северянина, и молодой, ничем на него не похожий, с Крючковатым носом и белыми зубами, оскаленными в улыбке.
"Перестань, -- сказал Натаниэль. -- Ты что, не видишь, кто смотрит на нас с тарантаса?"
До сих пор никто из них даже не взглянул в сторону тарантаса.
Там сидела женщина и мальчик лет двенадцати.
Отец только раз взглянул на женщину; на мальчика ему уже незачем было смотреть.
Он только взглянул на женщину, и челюсть у него отвисла, словно он увидел привидение.
"Евангелина! -- сказал он.
Она была похожа на его покойную жену, как родная сестра.
Сын, едва ли и помнивший свою мать, взял себе в жены женщину, которая была почти ее копией.
"Это Хуана, -- сказал он. -- С ней Калвин.
Мы приехали домой, чтобы пожениться".
Вечером после ужина, уложив ребенка и женщину спать, Натаниэль стал рассказывать.
Сидели вокруг лампы: отец, сестры, вернувшийся сын.
У них там, объяснял Натаниэль, священников не было -- одни попы, католики.
"И вот, когда стало ясно, что она ждет -- чико, она начала поговаривать о попе.
Но не мог же я допустить, чтобы Берден родился нехристем.
Ну и начал кого-нибудь присматривать, чтобы ее ублажить.