Но в один прекрасный день отец с дедушкой отправились на Восток, в Вашингтон и приехали сюда, получив от правительства полномочия содействовать освобожденным неграм.
Они все приехали в Джефферсон, кроме сестер отца.
Две вышли замуж, младшая осталась жить с одной из них, а дедушка с отцом, Калвином и его матерью переехали сюда и купили дом.
А затем случилось то, к чему они готовы были, наверно, с самого начала, и отец жил один, пока из Нью-Гемпшира не приехала моя мать.
До этого они никогда друг друга не видели, даже на карточках.
Они поженились в день ее приезда, а через два года родилась я, и отец назвал меня Джоаниой, в честь матери Калвина.
Думаю, что он и не хотел еще одного сына.
Я плохо его помню.
Он только раз запомнился мне как человек, как личность -- это когда он повел меня смотреть могилы Калвина и дедушки.
День был ясный, весной.
Я, помню, не знала даже, зачем мы идем, но идти не хотела.
Не хотела идти под кедры.
Не знаю почему.
Я же не могла знать, что там; мне было всего четыре года.
Да если бы и знала, ребенка это не могло напугать.
Наверное, что-то было в отце, как-то через него на меня подействовала кедровая роща.
Он оставил какой-то отпечаток на роще, и я чувствовала, что, когда вступлю туда, отпечаток перейдет на меня и я никогда не смогу этого забыть.
Не знаю.
Но он заставил меня пойти, и когда мы там стояли, оказал:
"Запомни.
Здесь лежат твой дед и брат, убитые не одним белым человеком, но проклятием, которому Бог предал целый народ, когда твоего деда, и брата, и меня, и тебя не было и в помине.
Народ, проклятый и приговоренный на веки вечные быть частью приговора и проклятья белой расе за ее грехи.
Запомни это.
Его приговор и Его проклятие.
На веки вечные.
На мне.
На твоей матери.
На тебе, хоть ты и ребенок.
Проклятие на каждом белом ребенке, рожденном и еще не родившемся.
Никто не уйдет от него".
А я сказала:
"И я тоже?"
И он сказал:
"И ты тоже.
Прежде всего -- ты".
Я видела и знала негров, сколько себя помню.
Для меня они были то же самое, что дождь, Комната, еда, сон.
Но после этого они впервые стали для меня не просто людьми, а чем-то другим -- тенью, под которой я живу.
Живем мы все, все белые, все остальные люди. Я думала о том, как появляются и появляются на свет дети, белые -- и черная тень падает на них раньше, чем они первый раз вдохнут воздух.
А черная тень представлялась мне в виде креста.
И виделось, как белые дети, еще не вдохнув воздух, силятся вылезти изпод тени, а она не только на них, но и под ними, раскинулась, точно руки, точно их распяли на крестах.
Я видела всех младенцев, которые появятся на свет, тех, что еще не появились, -- длинную цепь их, распятых на черных крестах.
Тогда я не могла понять, вижу я это или мне мерещится.
Но это было ужасно.
Ночью я плакала.
Наконец я сказала отцу, попыталась сказать.
Я хотела сказать ему, что должна спастись, уйти из-под этой тени, иначе умру.
"Не можешь, -- сказал он. -- Ты должна бороться, расти.
А чтобы расти, ты должна поднимать эту тень с собой.
Но ты никогда не подымешь ее до себя.