Теперь я это понимаю, а когда приехал, не понимал.
Избавиться от нее ты не можешь.
Проклятье черной расы -- Божье проклятье.
Проклятье же белой расы -черный человек, который всегда будет избранником Божиим, потому что однажды Он его проклял". Ее голос смолк.
В неясном прямоугольнике раскрытой двери плавали светляки.
Наконец Кристмас сказал:
-- Я хотел у тебя спросить.
Но теперь, кажется, сам знаю ответ.
Она не шелохнулась.
Голос ее был спокоен.
-- Что?
-- Почему твой отец не убил этого... как его звать -- Сарториса?
-- А-а, -- сказала она.
Снова наступила тишина.
За дверью плавали и плавали светляки. -- Ты бы убил.
Убил: бы?
-- Да, -- сказал он сразу, не задумываясь.
Потом почувствовал, что она смотрит в его сторону, как будто может видеть его.
Теперь ее голос был почти ласков -- так он был тих, спокоен.
-- Ты совсем не знаешь, кто твои родители?
Если бы она могла разглядеть его лицо, то увидела бы, что оно угрюмо, задумчиво.
-- Знаю только, что в одном из них негритянская кровь.
Я тебе говорил.
Она еще смотрела на него: он понял это по голосу.
Голос был спокойный, вежливый, заинтересованный, но без любопытства:
-- Откуда ты знаешь?
Он ответил не сразу.
Наконец сказал:
-- Я не знаю. -- И снова умолк; но она поняла по голосу, что он смотрит в сторону, на дверь.
Его лицо было угрюмо и совершенно неподвижно.
Он снова пошевелился, заговорил: в голосе зазвучала новая нотка, невеселая, но насмешливая, строгая и сардоническая одновременно: -- А если нет, то много же я времени даром потерял, будь я проклят.
Теперь она тоже как будто раздумывала вслух, тихо, затаив дыхание, но по-прежнему не жалобясь, не зарываясь в прошлое:
-- Я думала об этом.
Почему отец не застрелил полковника Сарториса.
Думаю -- из-за своей французской крови.
-- Французской крови? -- сказал Кристмас. -- Неужели даже француз не взбесится, если кто-то убьет его отца и сына в один день?
Видно, твой отец религией увлекся.
Проповедником, может, стал.
Она долго не отвечала.
Плавали светляки, где-то лаяла собака, мягко, грустно, далеко.
-- Я думала об этом, -- сказала она. -- Ведь все было кончено.
Убийства в мундирах, с флагами и убийства без мундиров и флагов.
И ничего хорошего они не дали.
Ничего.
А мы были чужаки, пришельцы и думали не так, как люди, в чью страну мы явились незваные, непрошеные.
А он был француз, наполовину.
Достаточно француз, чтобы уважать любовь человека к родной земле, земле его родичей, -- и понимать, что человек будет действовать так, как его научила земля, где он родился.
Я думаю, поэтому.
Так начался второй период.
Он словно свалился в сточную канаву.