Говорю тебе, я вся в огне.
Темпл крепко вцепилась в Рыжего.
Оба они, ничего не видя, двигались к двери, он не давал ей приближаться к своему правому боку; она в сладострастном забытьи, не замечая, что они двигаются, прижималась к нему так, словно хотела коснуться его всей поверхностью тела сразу.
Рыжий вырвался и подтолкнул ее в коридор.
- Иди, - сказал он.
- Через минуту я буду там.
- Ты недолго?
Я вся в огне.
Говорю тебе, я умираю.
- Нет.
Недолго.
Иди же.
Играла музыка.
Темпл шла по коридору, слегка пошатываясь.
Ей показалось, что она прислонилась к стене, и тут она обнаружила, что танцует; потом заметила, что не танцует, а движется к выходу между мужчиной, жевавшим резинку, и другим, в застегнутом наглухо пиджаке.
Попыталась остановиться, но ее держали под руки. Бросив последний отчаянный взгляд на кружащуюся комнату, Темпл открыла рот, собираясь закричать.
- Крикни только, - сказал застегнутый наглухо.
- Попробуй.
Рыжий стоял у игорного стола.
Темпл заметила, как его голова повернулась к ней, в поднятой руке у него была чашечка с костями.
Он весело помахал ею.
Проследил, как она вышла в дверь вместе с обоими мужчинами.
Потом быстро оглядел комнату.
Лицо его было уверенно, спокойно, но у ноздрей пролегли две белые черты, лоб увлажнился.
Встряхнув чашечку, он неторопливо бросил кости.
- Одиннадцать, - сказал крупье.
- Черт с ним, - ответил Рыжий.
- Сегодня я потеряю в миллион раз больше.
Темпл усадили в машину.
Наглухо застегнутый сел за руль.
Там, где подъездная аллея соединялась с дорогой, ведущей к шоссе, стоял длинный туристский автомобиль.
Когда они поравнялись с ним, Темпл увидела заслоненный ладонью огонек спички, сдвинутую набок шляпу и тонкий крючковатый профиль Лупоглазого, зажигающего сигарету.
Спичка вылетела наружу, словно крошечный метеор, и, промелькнув, исчезла в темноте вместе с профилем.
XXV
Столы сдвинули в один конец танцевальной площадки.
На каждом лежала черная скатерть.
Шторы были еще задернуты; сквозь них проникал тусклый красноватый свет.
Прямо под оркестровой площадкой стоял гроб.
Черный, с дорогими серебряными украшениями, подмостки были скрыты грудой цветов.
Сплетенные в кресты, венки и прочие символы погребального обряда, они волной вздымались над гробом, захлестывая площадку и пианино, их запах быстро становился удушливым.
Владелец заведения расхаживал меж столов, разговаривая с входящими и занимающими места вновь прибывшими.
Негры-официанты в черных рубашках под накрахмаленными куртками разносили стаканы и бутылки с имбирным элем.
Двигались они с важной, чинной сдержанностью; вся сцена была уже оживлена приглушенной, жуткой атмосферой какой-то лихорадочности.
Арка, ведущая в игорную комнату, была задрапирована черным.
На столе лежал черный покров, груда цветочных символов поверх него непрерывно росла.
Люди шли один за другим, мужчины - одни в подобающих случаю темных костюмах, другие - в одежде ярких, весенних расцветок, подчеркивающих атмосферу жуткого парадокса.
Женщины помоложе были тоже в ярких платьях, шляпках и шарфиках; те, что постарше, - в скромных платьях цвета морской волны, серых и черных, со сверкающими бриллиантами; почтенные особы напоминали домохозяек на воскресной прогулке.
Комната загудела резкими, приглушенными голосами.
Официанты носились туда-сюда, высоко поднимая ненадежные подносы, белые куртки и черные рубашки придавали им сходство с фотографическими негативами.
Владелец, лысый, с огромным бриллиантом в черном галстуке, ходил от стола к столу в сопровождении вышибалы - грузного, мускулистого человека с круглой головой, казалось, готового вырваться из смокинга, будто из кокона.