"Строго между нами.
Я нарушаю присягу, данную при вступлении в должность. Разглашать этого я не имею права.
Но, может, вам будет спокойней, если будете знать, что у него нет ни малейшей надежды.
Понимаю, каким для него это будет разочарованием, но тут уж ничего нельзя поделать.
Мы знаем, что тот человек виновен.
Так что, если у вас есть хоть какая-то возможность вывести брата из этого дела, советую ею воспользоваться.
Проигравший адвокат все равно что потерпевший поражение спортсмен или оплошавший торговец или врач, его дело уже...".
- И чем скорее он проиграет, тем лучше, не правда ли? - сказала Нарцисса.
- Пусть этого человека повесят, и все будет кончено.
Рука Грэхема замерла.
Он не поднимал взгляда.
Нарцисса сказала спокойным, холодным тоном:
- У меня есть причины желать, чтобы Хорес развязался с этим делом.
Чем скорее, тем лучше.
Три дня назад Сноупс, тот, что в законодательном собрании штата, звонил мне домой, хотел его разыскать.
На другой день Хорес поехал в Мемфис.
Зачем - не знаю.
Вам придется выяснить это самому.
Я хочу, чтобы он развязался с этим делом как можно скорее.
Нарцисса встала и направилась к двери.
Грэхем поднялся и, хромая, шагнул вперед, чтобы распахнуть перед ней дверь; она снова бросила на него холодный, спокойный, непроницаемый взгляд, словно перед ней корова или собака и она ждет, пока животное не уберется с пути.
Потом вышла.
Грэхем прикрыл дверь и неуклюже шагнул, прищелкнув пальцами, но тут дверь отворилась снова; он торопливо схватился за галстук и взглянул на стоящую в дверном проеме Нарциссу.
- Как вы считаете, когда все это кончится? - спросила она.
- Знаете, я... Судебная сессия открывается двадцатого, - сказал он.
Это дело будет рассматриваться первым.
Скажем... через два дня.
Самое большее через три, с вашей любезной помощью.
И мне нет нужды заверять вас, что все останется между нами... Грэхем шагнул к ней, но ее пустой, непроницаемый взгляд остановил его, словно стена.
- Двадцать четвертого, - сказал он.
Тут Нарцисса снова взглянула на него.
- Благодарю вас, - сказала она и закрыла дверь.
В тот же вечер Нарцисса написала Белл, что Хорес будет дома двадцать четвертого.
Позвонила Хоресу и спросила ее адрес.
- Зачем он тебе? - поинтересовался Хорес.
- Хочу написать ей письмо, - ответила она, в ее спокойном голосе не звучало ни малейшей угрозы.
Черт возьми, думал Хорес, сжимая в руке умолкшую трубку, как же вести бой с людьми, которые даже не выдумывают отговорок?
Но вскоре он забыл о звонке Нарциссы.
До начала процесса он больше ее не видел.
За два дня до начала Сноупс вышел из зубоврачебного кабинета и, отплевываясь, встал у обочины.
Достал сигару с золотым ободком, развернул и осторожно сунул в зубы.
Под глазом у него темнел синяк, на переносице красовался грязный пластырь.
- Попал в Джексоне под машину, - рассказывал он в парикмахерской.
- Но, кажется, я заставлю этого гада раскошелиться, - сказал он, показывая пачку желтых бланков.
Спрятал их в бумажник и сунул его в карман.
- Я американец.
И не хвастаюсь этим, потому что родился американцем.
Я всю жизнь был добрым баптистом.
Конечно, я не священник и не старая дева; иногда позволял себе поразвлечься с друзьями, но считаю себя не хуже тех, кто старается для виду громко петь в церкви.
Однако самая низкая, подлая тварь на этом свете вовсе не черномазый. Это еврей.