Они проехали мимо тюрьмы.
Вдоль забора толпились бродяги, фермеры, уличные мальчишки и парни, шедшие из здания суда за Гудвином и помощником шерифа.
У ворот, держа; на руках ребенка, стояла женщина в серой шляпке с вуалью.
- Встала там, где он может видеть ее из окон, - сказал Хорес.
- И я чувствую запах ветчины.
Наверно, он будет есть ветчину, пока мы не доедем.
И заплакал, сидя в машине рядом с сестрой.
Сестра вела уверенно, не быстро.
Вскоре они выехали за город, и с обеих сторон потянулись мимо тучные, уходящие вдаль ряды молодого хлопчатника.
Вдоль идущей в гору дороги кое-где еще белела акация.
- Она еще длится, - сказал Хорес.
- Весна.
Можно даже подумать, в этом есть какой-то смысл.
Хорес остался ужинать.
Ел он много.
- Пойду приготовлю тебе комнату, - очень мягко сказала сестра.
- Хорошо, - сказал Хорес.
- Очень мило с твоей стороны.
Нарцисса вышла.
Кресло мисс Дженни стояло на подставке с прорезями для колес.
- Очень мило с ее стороны, - сказал Хорес.
- Я, пожалуй, выйду выкурю трубку.
- С каких это пор ты перестал курить здесь? - спросила мисс Дженни.
- Да, - сказал Хорес.
- Было с ее стороны очень мило.
Он вышел на веранду.
- Я собирался остаться здесь.
Хорес смотрел, как идет по веранде, потом топчет облетевшие робко белеющие цветы акаций; из железных ворот он вышел на шоссе.
Когда прошел с милю, возле него притормозила машина, водитель предложил подвезти.
- Я гуляю перед ужином, - ответил Хорес.
- Сейчас поверну назад.
Пройдя еще с милю, он увидел огни города, тусклое, низкое, скупое зарево.
По мере приближения оно становилось все ярче.
На подходе к городу Хорес услышал шум, голоса.
Потом увидел людей, беспокойную массу, заполняющую улицу и мрачный плоский двор, над которым маячил прямоугольный корпус тюрьмы со щербинами окон.
Во дворе под зарешеченным окном какой-то человек без пиджака, хрипло крича и жестикулируя, взывал к толпе.
У окна никого не было.
Хорес пошел к площади.
Среди стоящих вдоль тротуара коммивояжеров находился шериф - толстяк с тупым, широким лицом, скрадывающим озабоченное выражение глаз.
- Ничего они не сделают, - говорил он.
- Слишком много болтовни.
Шуму.
И слишком рано.
Когда намерения серьезные, толпе не нужно столько времени на разговоры.
И она не примется за свое у всех на виду.
Толпа оставалась на улице допоздна.
Однако вела себя очень тихо.
Казалось, большинство людей пришло поглазеть на тюрьму и зарешеченное окно или послушать человека без пиджака.
Вскоре тот замолчал.
Тогда все стали расходиться, кто назад к площади, кто домой, и наконец под дуговой лампой у входа на площадь осталась лишь небольшая кучка людей, среди них находились два временно назначенных помощника шерифа и ночной полицейский в широкой светлой шляпе, с фонариком, часами и пистолетом.