Время от времени он зевал; его рука потянулась было к карману, где лежали сигареты, потом остановилась и замерла на черной ткани костюма, похожая восковой безжизненностью, формой и размером на руку куклы.
Присяжные совещались восемь минут.
Застыв и глядя на Лупоглазого, они заявили, что он виновен.
Лупоглазый, не шевельнувшись, не изменив позы, глядел на них несколько секунд в тупом молчании.
- Ну, черт возьми, - произнес он.
Судья резко застучал молоточком; полицейский тронул Лупоглазого за руку.
- Я подам апелляцию, - лепетал адвокат, семеня рядом с ним.
- Я буду бороться во всех инстанциях...
- Будешь, не бойся, - сказал Лупоглазый, укладываясь на койку и зажигая сигарету. - Но только не здесь.
Пошел отсюда.
Иди прими таблетку.
Окружной прокурор уже готовился к апелляции, строил планы.
- Удивительное спокойствие, - сказал он.
- Обвиняемый воспринял приговор... Видели, как? Будто слушал песенку и ленился взять в толк, нравится она ему или нет, а судья называл день, когда его вздернут.
Должно быть, мемфисский адвокат уже вертится у дверей Верховного суда и только ждет телеграммы.
Я их знаю.
Эти убийцы делают из суда посмешище, и даже если мы добиваемся обвинительного приговора, все понимают, что он не останется в силе.
Лупоглазый позвал надзирателя и дал стодолларовую купюру.
Поручил купить бритвенный прибор и сигарет.
- Сдачу оставь у себя, прокурим все деньги - скажешь.
- Вам, похоже, недолго осталось курить со мной, - сказал надзиратель.
Теперь у вас будет хороший адвокат.
- Не забудь марку лосьона, - сказал Лупоглазый. -
"Эд Пино".
Он произнес
"Пай-нод".
Лето стояло хмурое, прохладное.
Даже днем в камере было темно, и в коридоре постоянно горел электрический свет, он падал в решетчатую дверь широкой тусклой полосой, достигая изножья койки.
Надзиратель принес Лупоглазому стул.
Лупоглазый использовал его вместо стола; там лежали долларовые часики, пачка сигарет и треснутая суповая миска с окурками, сам он валялся на койке, курил, разглядывая свои ноги, и так шел день за днем.
Блеск его штиблет потускнел, одежда измялась, потому что он лежал не раздеваясь, так как в камере было прохладно.
Однажды надзиратель сказал:
- Тут кое-кто говорит, что это убийство подстроил шерифов помощник.
Люди знают за ним несколько подлых дел.
Лупоглазый курил, сдвинув на лицо шляпу.
Надзиратель сказал:
- Вашу телеграмму могли не отправить.
Хотите, я пошлю другую?
Стоя у двери, он видел ступни Лупоглазого, тонкие, черные ноги, переходящие в хрупкий корпус распростертого тела, шляпу, сдвинутую на повернутое в сторону лицо, сигарету в маленькой руке.
Ноги находились в тени от тела надзирателя, заслоняющего решетку.
Помедлив, надзиратель тихо ушел.
Когда оставалось шесть дней, он вызвался принести журналы, колоду карт.
- Зачем? - сказал Лупоглазый.
Впервые за все это время он приподнял голову и взглянул на надзирателя, глаза на его спокойном, мертвенно-бледном лице были круглыми, мягкими, как липкие наконечники на детских стрелах.
Потом лег снова.
С тех пор надзиратель каждое утро просовывал в дверь свернутую трубкой газету.
Они падали на пол и валялись там, медленно раскручиваясь от собственной тяжести.
Когда оставалось три дня, приехал мемфисский адвокат.
Он без приглашения сразу же устремился к камере.
Надзиратель все утро слышал его голос, просящий, сердящийся, убеждающий; к полудню адвокат охрип и говорил почти шепотом: