- Я сказал все, что хотел.
Оправдываться мне незачем; пусть докажут, что это я.
- Тогда зачем вам адвокат? - спросил Бенбоу.
- Чего вы от меня хотите?
Гудвин не глядел на него.
- Если б только вы пообещали устроить малыша продавцом газет, когда он подрастет и научится отсчитывать сдачу. - сказал он.
- А с Руби ничего не случится.
Верно, старушка?
И погладил женщину по голове.
Она сидела с ним рядом, держа ребенка на коленях.
Ребенок лежал в какой-то дурманной неподвижности, какая бывает у детей, просящих милостыню на парижских улицах, его худенькое личико лоснилось от пота, волосы на туго обтянутом кожей с прожилками черепе казались влажной тенью, под свинцового цвета веками виднелся тонкий белый полумесяц.
На женщине было платье из серого крепа, тщательно вычищенное и аккуратно заштопанное вручную.
Вдоль каждого шва шел легкий, узкий, тусклый след, который любая женщина распознает за сто ярдов с одного взгляда.
На плече висела красная брошь, из тех, что можно купить в десятицентовом магазине или выписать по почте; подле нее на койке лежала серая шляпка с тщательно заштопанной вуалью; глядя на нее, Бенбоу не мог припомнить, когда он видел такую последний раз, давно ли женщины перестали носить вуаль.
Он пригласил женщину к себе.
Шли они пешком, она несла ребенка, а Бенбоу - бутылку молока, овощи, консервы.
Ребенок не просыпался.
- Вы, должно быть, слишком подолгу носите его на руках, - сказал Хорес.
- Надо будет подыскать ему няню.
Он оставил ее в доме, а сам вернулся в город и позвонил сестре, чтобы прислала машину.
Машина приехала.
За ужином он рассказал об этой истории Нарциссе и мисс Дженни.
- Ты суешься не в свое дело! - заявила сестра; ее обычно безмятежное лицо и голос дышали яростью.
- Когда ты увел у человека жену с ребенком, я сочла, что это отвратительно, но сказала: "По крайней мере больше явиться сюда он не посмеет".
Когда ушел из дома, как черномазый, бросил ее, я сочла, что и это отвратительно, хотя не допускала мысли, что ты оставил ее навсегда.
Затем, когда ни с того, ни сего отказался жить здесь, отпер дом, сам на глазах у всех отмывал его и стал там жить как бродяга, весь город счел это странным; а теперь ты демонстративно связываешься с бывшей, как сам сказал, проституткой, женой убийцы.
- Я не могу поступить иначе.
У нее нет никого и ничего.
Только перешитое застиранное платье, лет пять назад вышедшее из моды, и ребенок, едва живой, завернутый в затертый до белизны лоскут одеяла.
Она ничего ни у кого не просит, кроме того, чтобы ее оставили в покое, пытается добиться чего-то в жизни, а вы, беззаботные непорочные женщины...
- Ты считаешь, у самогонщика не хватит денег нанять лучшего адвоката в стране? - спросила мисс Дженни.
- Совсем нет, - сказал Хорес.
- Уверен, он мог бы нанять адвоката получше.
Дело в том, что...
- Хорес, - перебила сестра.
Она пристально глядела на него.
- Где эта женщина?
Мисс Дженни тоже глядела на него, слегка подавшись вперед в своем кресле.
- Ты привел эту женщину в мой дом?
- Это и мой дом, милочка.
- Нарцисса не знала, что он в течение десяти лет, обманывая жену, выплачивал проценты по закладной на каменный дом, выстроенный для нее в Кинстоне, и поэтому не могла сдавать в аренду джефферсонский дом, и жена не знала, что Хорес имеет в нем долю.
- Пока он пустует, она с ребенком...
- Дом, где мои отец и мать, твои отец и мать, дом, где я... Не допущу этого.
Не допущу.
- Тогда всего на одну ночь.
Утром я поселю ее в отеле.
Подумай, одинокая, с младенцем... Представь на ее месте себя с Бори, твоего мужа обвинили в убийстве, и ты знаешь, что он не...
- Я не желаю думать о ней.
И была бы рада ничего не знать об этой истории.
Подумать только, мой брат... Разве не видишь, что тебе вечно приходится убирать за собой?