Можешь передать ей, что отменил ее решение.
Айсом отъехал назад, свернул в узкую улочку, потом в кедровую аллею, свет фар вонзился в туннель косматых деревьев, словно в черную глубину моря, словно в среду заблудившихся призраков, которым даже свет не мог придать окраски.
Машина остановилась у двери, и Хорес вышел.
- Можешь передать, что я ушел не к ней, - сказал он.
- Сумеешь запомнить?
XVII
С айланта в углу тюремного двора упал последний воронкообразный цветок.
Они лежали толстым, липким ковром, источая душный, приторный запах, приторность была тошнотворной, предсмертной, и вечером рваная тень листвы трепетала на зарешеченном окне, едва вздымаясь и опускаясь.
Это было окно общей камеры, ее побеленные стены были покрыты отпечатками грязных ладоней, испещрены нацарапанными карандашом, гвоздем или лезвием ножа датами, именами, богохульными и непристойными стишками.
По вечерам к решетке прислонялся негр-убийца, лицо его беспрестанно рябила тень трепещущих листьев, и пел с теми, кто стоял внизу у забора.
Иногда он пел и днем, уже в одиночестве, если не считать неторопливых прохожих, оборванных мальчишек и людей у гаража напротив.
- Прошел еще один день!
Места в раю тебе нет!
Места в аду тебе нет!
Места в тюрьме белых людей тебе нет!
Черномазый, куда ты денешься?
Куда ты денешься, черномазый?
Хорес каждое утро посылал с Айсомом в отель бутылку молока для ребенка.
В воскресенье он поехал к сестре.
Женщина осталась в камере Гудвина, она сидела на койке, держа ребенка на коленях.
Ребенок по-прежнему лежал в дурманной апатии, сжав веки в тонкий полумесяц, только в тот день то и дело судорожно подергивался и болезненно хныкал.
Хорес вошел в комнату мисс Дженни.
Сестры там не было.
- Гудвин отмалчивается, - сказал Хорес.
- Затвердил одно: "Пусть докажут, что это я".
Говорит, улик против него не больше, чем против ребенка.
Выйти на поруки он отказался б, даже если бы мог.
Говорит, в тюрьме ему лучше.
Пожалуй, так оно и есть.
Дела его в той усадьбе уже кончены, даже если б шериф не нашел и не разбил котлы...
- Котлы?
- Перегонный куб.
Когда Гудвин сдался, они стали рыскать повсюду, пока не нашли его винокурню.
Все знали, чем он занимается, но помалкивали.
А стоило ему попасть в беду, тут же на него напустились.
Те самые добропорядочные клиенты, что покупали у него виски, бесплатно пили то, что он подносил, и, возможно, пытались соблазнить его жену у него за спиной.
Слышали б вы, что творится в городе.
Баптистский священник сегодня утром говорил о Гудвине в проповеди.
Не только как об убийце, но и как о прелюбодее, осквернителе свободной демократически-протестантской атмосферы округа Йокнапатофа.
Насколько я понял, он призывал к тому, что Гудвина надо сжечь с этой женщиной в назидание ребенку; ребенка следует вырастить и обучить языку с единственной целью - внушить ему, что он рожден в грехе людьми, сожженными за то, что его породили.
Боже мой, как может человек, цивилизованный человек, всерьез...
- Это же баптисты, - сказала мисс Дженни.
- А как у Гудвина с деньгами?
- Немного есть. Около ста шестидесяти долларов.
Деньги были спрятаны в жестянку и зарыты в сарае.
Ему позволили их выкопать.
"Ей хватит, - говорит он, - пока все не закончится.
А потом мы уедем отсюда.
Давно уже собираемся.
Если б я послушал ее, нас давно бы уже здесь не было.