На кровать упала тень. Я поднял глаза и увидел в дверях Мэри Кавендиш, которая одной рукой поддерживала Цинцию.
Лицо девушки было очень красным, она все время зевала и вообще выглядела довольно странно.
– Бедняжка Цинция, она так испугалась, – сказала Мэри тихо.
На миссис Кавендиш был белый халат, в котором она работала на ферме.
Это означало, что приближался рассвет.
И действительно, тусклый утренний свет уже слегка пробивался сквозь шторы. Часы на камине показывали около пяти.
Удушливый хрип заставил меня вздрогнуть.
Было невыносимо видеть, как бедная миссис Инглторп опять начала биться в страшных конвульсиях.
Мы стояли возле кровати несчастной не в силах ничем помочь.
Тщетно Мэри и Джон пытались влить в нее немного брэнди.
В этот момент в комнату уверенной походкой вошел доктор Бауэрстайн.
На какое-то мгновение он застыл, пораженный кошмарным зрелищем, а миссис Инглторп, глядя прямо на него прохрипела:
«Альфред! Альфред» – и, упав на подушки, затихла.
Доктор подбежал к кровати, схватил руки умирающей и начал делать искусственное дыхание.
Дав несколько приказаний прислуге, он властным жестом попросил всех отойти.
Затаив дыхание, мы ловили каждое его движение, хотя в глубине души каждый из нас догадывался, что состояние миссис Инглторп безнадежно.
По лицу доктора я понял – спасти умирающую он не в силах.
Наконец он выпрямился и тяжело вздохнул.
В это время в коридоре раздались шаги, и в комнату суетливо вбежал небольшого роста толстенький человечек, которого я сразу узнал. Это был доктор Уилкинс, лечащий врач миссис Инглторп.
В нескольких скупых фразах доктор Бауэрстайн рассказал, как он случайно проходил мимо садовых ворот в тот момент, когда оттуда выезжала машина, посланная за доктором, и как, узнав о случившемся, со всех ног бросился в дом.
Он грустно взглянул на усопшую.
– Да, печально, весьма печально, – пробормотал доктор Уилкинс, – она всегда так перенапрягалась… несмотря на мои предупреждения, так перенапрягалась… Говорил же я ей:
«У вас миссис Инглторп, сердечко пошаливает, поберегите вы себя…» Да, именно так ей и говорил:
«Поберегите вы себя», – но нет, ее желание сделать добро было слишком велико, да, слишком велико.
Вот организм и не выдержал… просто не выдержал…
Я заметил, что Бауэрстайн очень внимательно смотрел на доктора Уилкинса.
Пристально глядя ему в глаза, он сказал:
– Характер конвульсий был весьма странным.
Жаль, что вы опоздали и не видели.
Это было похоже на столбняк.
Я бы хотел поговорить с вами наедине, – сказал Бауэрстайн. – Он повернулся к Джону:
– Вы не возражаете?
– Конечно, нет.
Все вышли в коридор, оставив их вдвоем. Было слышно, как изнутри заперли дверь.
Мы медленно спустились вниз.
Я был очень взбудоражен: от моего пытливого взора не ускользнула странность поведения доктора Бауэрстайна, и это породило в моей разгоряченной голове множество догадок.
Мэри Кавендиш взяла меня за руку.
– Что происходит?
Почему доктор Бауэрстайн ведет себя так необычно?
Я посмотрел ей в глаза.
– Знаете, что я думаю?
– Что?
– Слушайте. – Я понизил голос до шепота и, убедившись, что рядом никого нет, продолжал:
– Я уверен, что ее отравили.
Не сомневаюсь, что доктор Бауэрстайн подозревает именно это.
– Что?! – Глаза Мэри округлились от ужаса.
Она попятилась к стене и вдруг издала страшный вопль:
– Нет! Нет! Нет!!! Этого не может быть!
От неожиданности я вздрогнул.
Мэри бросилась вверх по лестнице, я побежал следом, боясь, что она лишится чувств.