Вот так случайная встреча и привела к тому, что тремя днями позже я сошел с поезда в Стайлз Сент-Мэри. Это был маленький, нелепый полустанок, непонятно для чего затерявшийся среди сельских проселочных дорог и зелени окрестных полей.
Джон Кавендиш встретил меня на перроне и пригласил в автомобиль.
– Из-за маминых разъездов у нас почти не осталось бензина, – сказал он.
От станции надо было ехать две мили до деревушки Стайлз Сент-Мэри и оттуда еще милю до Стайлз Корт.
Стоял тихий июльский день.
Глядя на эти спокойные поля Эссекса, зеленеющие под ласковым полуденным солнцем, было трудно представить, что где-то недалеко шла страшная война.
Мне казалось, что я вдруг перенесся в другой мир.
Когда мы свернули в садовые ворота, Джон сказал:
«Брось, Хастингс, для тебя это слишком тихое место».
– Знаешь, дружище, больше всего на свете мне сейчас нужна именно тишина.
– Ну и отлично. У нас тут все условия для праздного существования.
Я иногда вожусь на ферме и дважды в неделю занимаюсь с добровольцами.
Зато моя жена бывает на ферме постоянно.
Каждый день с пяти утра и до самого завтрака она доит коров.
Да, и наша жизнь была бы прекрасна, если бы не этот чертов Альфред Инглторп.
Неожиданно он затормозил и взглянул на часы.
– Попробуем заехать за Цинцией.
Хотя нет, не успеем: она, видимо, уже ушла из госпиталя.
– Разве твою жену зовут Цинция?
– Нет, это протеже моей матери. Мать Цинции была ее старой школьной подругой. Она вышла замуж за адвоката, занимавшегося какими-то темными делишками.
Он разорился, и Цинция оказалась без гроша в кармане.
Моя мать решила ей помочь, и вот уже почти два года она живет у нас.
Она работает в Тэдминстерском госпитале Красного Креста в семи милях отсюда.
Пока Джон говорил, мы подъехали к прекрасному старинному особняку.
Какая-то женщина в толстой твидовой юбке возилась у цветочной клумбы. Едва заметив нас, она выпрямилась.
– Привет, Эви! Знакомьтесь с нашим израненным героем.
Мистер Хастингс. Мисс Ховард.
Рукопожатие мисс Ховард было сильным, почти болезненным.
Она выглядела лет на сорок и обладала весьма приятной наружностью – загорелое лицо с удивительно голубыми глазами, крупная, стройная фигура. Мисс Ховард была обута в довольно большие ботинки на толстой добротной подошве.
Говорила она в какой-то телеграфной манере:
– С сорняками прямо беда.
Не успеваешь выполоть, появляются новые.
– Я буду рад принести хоть какую-то пользу, – сказал я.
– Не говорите так.
Никогда.
Не хочу этого слышать.
– Вы слишком нетерпимы, Эви, – с улыбкой сказал Джон. – Где будем пить чай, в доме или на воздухе?
– На воздухе.
В такой день грех сидеть взаперти.
– Хорошо, пошли. Хватит возиться в саду.
Вы уже наверняка отработали свое жалованье. Пора отдыхать.
– Согласна, – сказала Эви, и, стянув садовые перчатки, повела нас за дом, где в тени большого платана был накрыт стол.
С одного из плетеных кресел поднялась женщина и пошла нам навстречу.
Джон представил нас:
«Моя жена, Хастингс».
Я никогда не забуду первую встречу с Мэри Кавендиш: ее высокую стройную фигуру, освещенную ярким солнцем, тот готовый в любую секунду вспыхнуть огонь, мерцавший в неповторимых ореховых глазах, то излучаемое ею спокойствие, за которым, однако, чувствовалась необузданная страсть, дремавшая в этой утонченной женщине.
Она приветствовала меня красивым низким голосом, и я уселся в плетеное кресло, вдвойне довольный, что принял приглашение Джона.
Несколько слов, сказанных Мэри за чаем, сделали эту женщину еще прекрасней в моих глазах.
К тому же она была еще и внимательным слушателем, а это всегда побуждает к рассказам, и я принялся вспоминать смешные случаи, происходившие в госпитале.
Вдруг рядом из-за приоткрытой стеклянной двери раздался хорошо знакомый голос: