Стыдно, Джон Кавендиш, стыдно!
– А что я, по-вашему, должен делать?
Я же не могу отвести его за шиворот в полицию, – сказал Джон и чуть заметно улыбнулся.
– Надо все-таки что-то предпринять.
Выясните, как он ее отравил.
Этот Инглторп – хитрая бестия.
Всякое мог придумать.
Узнайте у кухарки, не пропало ли что-нибудь с кухни.
Я подумал, что Джону сейчас не позавидуешь: приютить под одной крышей Альфреда и Эви, да еще сохранить при этом мир в доме – такое под силу не каждому.
По лицу Джона было видно, что и он это прекрасно понимает.
Доркас внесла свежий чай.
Пуаро, который на протяжении всего разговора стоял в дверях, дождался, пока она вышла в сад, и сел напротив мисс Ховард.
– Мадемуазель, – печально начал Пуаро, – я хотел бы вас кое о чем спросить.
– Спрашивайте, – ответила Эви довольно сухо. – Я очень надеюсь на вашу помощь.
– Я сделаю все, что смогу, чтобы «милого Альфреда» отправили на виселицу, – сказала она резко. – Это для него даже слишком большая честь.
Таких надо топить или четвертовать, как в добрые старые времена.
– Значит, мы заодно. Я тоже хочу повесить убийцу.
– Альфреда Инглторпа?
– Его или кого-то другого.
– Какого еще другого?
Бедная Эмили была бы сейчас жива, не появись он в этом доме.
Ее окружали акулы.
Но они интересовались только ее кошельком.
Жизнь Эмили была вне опасности.
Но появляется мистер Инглторп и вот, пожалуйста, не проходит и двух месяцев, как она мертва!
– Поверьте, мисс Ховард, – твердо сказал Пуаро, – если мистер Инглторп убийца, то он не ускользнет от меня.
Уж кто-кто, а я-то обеспечу ему виселицу не ниже, чем у Амана.1
– Так-то лучше, – сказала Эви, несколько успокоившись.
– Но я хочу, чтобы вы мне доверяли.
Ваше содействие для меня просто незаменимо.
И я скажу почему: во всем этом доме, погруженном в траур, только один человек искренне оплакивает усопшую. Это вы!
Мисс Ховард опустила глаза, и в ее голосе появились новые нотки.
– Вы хотите сказать, что я ее любила? Да, это так.
Знаете, Эмили была большая эгоистка.
Она, конечно, делала людям много добра.
Но не бескорыстно: всегда требовала благодарность.
Она никому не позволяла забывать, как его облагодетельствовала.
Поэтому ее не очень любили. Но, кажется, она этого не чувствовала.
Со мной – другое дело.
Я с самого начала все поставила на свои места.
Вы мне платите столько-то фунтов в неделю, и все.
Никаких подарков мне не надо – ни перчаток, ни театральных билетов.
Она это не понимала. Даже иногда обижалась.
Говорила, что я слишком горда.
Я ей пыталась объяснить, но без толку.
Зато совесть моя была чиста.
Думаю, из всего ее окружения привязана к Эмили была только я.
Присматривала за ней, сохраняла ее деньги. Но вот появляется этот бойкий проходимец, и в одно мгновение все мои многолетние старания оказываются напрасными.
Пуаро сочувственно кивнул.
– Мадемуазель, я прекрасно понимаю ваши чувства, но вы напрасно думаете, что мы лениво топчемся на месте. Уверяю, что это не так.