В этом случае ему остается только молчать, поскольку сказать он Ничего не может.
– Как это не может?
Будь я на его месте, я был уже придумал десяток версий, одна убедительнее другой, во всяком случае убедительнее, чем его упрямое молчание!
Я рассмеялся.
– Дорогой Пуаро, я не сомневаюсь, что вы в состоянии придумать и сотню таких версий, но скажите, неужели вы и сейчас продолжаете верить в невиновность Альфреда Инглторпа?
– А почему бы и нет?
По-моему, ничего не изменилось.
– Но свидетельские показания были очень убедительными.
– Да, я бы даже сказал, что они слишком убедительны. – Вот именно – слишком убедительны!
Мы подошли к Листвэйз и поднялись по знакомой лестнице.
– В том-то и дело, что они слишком убедительны, – пробормотал Пуаро. – Настоящие свидетельские показания всегда немного расплывчаты и убедительны не до конца.
Их надо скрупулезно изучать, отсеивать лишнее.
А в нашем случае эта работа уже проделана, и все факты выстроены в стройном порядке.
Нет, друг мой, кто-то здесь тщательно поработал, причем настолько тщательно, что выдал себя этим.
– Чем вы это объясняете?
– Тем, что, если бы показания против него были запутанны и противоречивы, их было бы трудно опровергнуть.
Но сейчас, когда преступник уже почти затянул петлю на шее Инглторпа, ее с легкостью можно скинуть.
Я молча слушал своего друга.
Пуаро продолжал:
– Давайте рассуждать здраво.
Допустим, есть человек, который хочет отравить собственную жену.
Он не богат, но ухитряется постоянно обеспечивать себя деньгами.
Поэтому надо предположить, что хитрости ему не занимать.
И как же он осуществляет свой замысел?
Он спокойно идет в ближайшую аптеку, покупает стрихнин, ставит свою подпись в журнале и сочиняет при этом глупейшую историю про несуществующую собаку.
Но в этот вечер он не использует яд, нет, он ждет, пока произойдет скандал с женой, о котором знает весь дом, и, следовательно, навлекает на себя еще большее подозрение.
Он не пытается защитить себя, не представляет даже мало-мальски правдоподобных алиби, хотя знает, что помощник аптекаря непременно выступит с показаниями… Нет, друг мой, не пытайтесь меня убедить, что на свете существуют подобные идиоты.
Только сумасшедший, решивший покончить счеты с жизнью, может вести себя подобным образом.
– Но тогда я не понимаю, – начал я…
– Я тоже не понимаю!
Я, Эркюль Пуаро!
– Но если вы уверены, что Инглторп невиновен, скажите, зачем же ему было покупать стрихнин?
– А он его и не покупал!
– Но Мэйс узнал его!
– Простите, друг мой, но Мэйс видел всего лишь человека с черной бородой, как у мистера Инглторпа, в очках, как у мистера Инглторпа, и одетого в экстравагантные наряды мистера Инглторпа.
Он при всем желании не мог бы узнать человека, которого ни разу не видел вблизи, ведь он всего две недели, как поселился в Стайлз Сент-Мэри, к тому же миссис Инглторп имела дело в основном с аптекой Кута в Тэдминстере.
– Вы хотите сказать…
– Друг мой, помните те два факта, на которые я просил вас обратить внимание?
Первый пока оставим, а какой был второй?
– То, что Альфред Инглторп одевается крайне необычно, имеет черную бороду и носит очки, – процитировал я по памяти.
– Правильно.
А теперь предположим, что кто-то хочет, чтобы его приняли за Джона или Лоуренса Кавендиша.
Как вы думаете, легко это сделать?
– Н-нет, – пролепетал я удивленно. – Хотя, конечно, актер…
Но Пуаро резко перебил меня.
– А почему это трудно?
Да потому, мой друг, что оба они гладко выбриты.
Чтобы среди бела дня кого-нибудь приняли за Лоуренса или Джона, надо быть гениальным актером и обладать при этом определенным природным сходством.
Но в случае Альфреда Инглторпа все гораздо проще.
Его одежда, борода, очки, скрывающие глаза, – все это легко узнаваемо.