А какое первое желание преступника?
Отвести от себя подозрения!
Как это проще всего сделать?
Конечно, заставить подозревать кого-нибудь другого!
Мистер Инглторп очень подходил для этой роли.
В глазах обитателей дома Альфред Инглторп всегда был человеком, способным на любую подлость.
Такое предвзятое отношение и привело к тому, что он сразу попал под подозрение. Но чтобы погубить его наверняка, требовался какой-нибудь неопровержимый факт, скажем, то, что он собственноручно купил стрихнин. Учитывая его характерную внешность, организовать это было совсем нетрудно.
Не забывайте, мистер Мэйс никогда по-настоящему не общался с Альфредом Инглторпом, как же он мог догадаться, что человек в одежде мистера Инглторпа, в его очках и с его бородой не был мистером Инглторпом?
– Возможно, это и так, – согласился я, сраженный, красноречием своего друга, – но почему в таком случае Альфред не сказал, где он находился в шесть вечера в понедельник?
– Действительно, почему? – тихо спросил Пуаро. – Наверное, если его арестуют, он скажет это, но я не могу доводить дело до ареста.
Мой долг в том, чтобы Инглторп понял, какая над ним нависла угроза.
Конечно, молчит он неспроста, наверняка есть какая-то мерзость, которую он хочет скрыть.
Хотя Инглторп и не убивал свою жену, он все равно остается негодяем, которому есть что скрывать.
– Что же это может быть? – подумал я, побежденный доводами Пуаро. Однако в глубине души я все еще питал слабую надежду на то, что первоначальная ясная схема, в которую укладывались все свидетельские показания окажется в конце концов верной.
– А вы сами не догадываетесь? – спросил Пуаро, улыбаясь.
– Нет.
– А мне вот недавно пришла в голову одна идея, которая теперь полностью подтвердилась.
– Вы мне не говорили об этом, – сказал я с упреком.
Пуаро развел руками.
– Простите, друг мой, но вы сами держали меня на некотором отдалении.
Скажите, Хастингс, я убедил вас, что он не должен быть арестован?
– Отчасти, – нерешительно произнес я, будучи совершенно равнодушен к судьбе Инглторпа и полагая, что припугнуть его будет нелишне.
Пуаро внимательно посмотрел на меня и вздохнул.
– Ладно, друг мой, скажите мне лучше, что вы думаете о фактах, которые всплыли во время дознания?
– По-моему, мы не услышали ничего нового.
– Неужели вас ничто не удивило?
Я сразу подумал о показаниях Мэри Кавендиш.
– Что, например?
– Ну, скажем, выступление Лоуренса Кавендиша.
У меня стало легче на душе!
– А, вы говорите о Лоуренсе?
Но ведь он всегда отличался излишней впечатлительностью.
– И тем не менее вам не показалось странным его предположение, что причиной смерти миссис Инглторп могло быть лекарство, которое она принимала?
– Нет.
Хоть врачи и отвергли такую возможность, но для человека неискушенного подобное предположение было вполне естественным.
– Но мсье Лоуренса трудно назвать неискушенным, вы же сами мне говорили, что он изучал медицину и даже имеет врачебный диплом.
– А ведь действительно!
Мне это не приходило в голову.
В таком случае его слова действительно кажутся странными.
Пуаро кивнул.
– С самого начала в его поведении есть что-то непонятное.
Из всех обитателей дома он единственный должен был сразу распознать симптомы отравления стрихнином, но случилось наоборот – лишь он один до сих пор допускает возможность естественной смерти; если бы это предположение выдвинул Джон, я бы не удивился.
Он не специалист и к тому же немного тугодум по натуре.
Но Лоуренс – это совсем другое дело.
Тем не менее он выдвинул предположение, абсурдность которого должен был понимать лучше других.
Друг мой, тут есть над чем подумать!
– Да, странно.
– А миссис Кавендиш!
Она ведь тоже не рассказывает всего, что знает.
Как вы это расцениваете?