«Это меняет все дело».
Ты сам подумай – Инглторп утверждает, что оставил чашку в холле.
Как раз в этот момент туда заходил Бауэрстайн.
Проходя мимо, он мог незаметно подсыпать в кофе яд.
– Но это было бы очень рискованно.
– Зато становится понятным все остальное!
– А откуда он мог узнать, что это мамина чашка?
Нет, Хастингс, тут концы с концами не сходятся.
Но я не собирался сдаваться:
– Да, я немного увлекся.
Зато теперь мне все ясно.
Слушай.
И я рассказал Джону о том, как Пуаро решил сделать повторный анализ какао.
– Ничего не понимаю, – перебил меня Джон. – Бауэрстайн ведь уже сделал анализ!
– В том-то и дело!
Я сам сообразил это только сейчас.
Неужели ты не понимаешь?
Если Бауэрстайн убийца, то для него было бы проще простого подменить отравленное какао обычным и отправить его на экспертизу.
Теперь понятно, почему там не обнаружили яд.
И главное, никому и в голову не придет заподозрить в м-то Бауэрстайна – никому, кроме Пуаро! Лишь сейчас я оценил в полной мере проницательность своего друга! Однако Джон, кажется, все еще сомневался.
– Но ведь он утверждает, что какао не может замаскировать вкус стрихнина!
– И ты ему веришь?
К тому же наверняка можно как-то смягчить горечь яда.
Бауэрстайн в этом деле собаку съел: как-никак – крупнейший токсиколог!
– Крупнейший кто?
Я никогда не слышал о такой профессии.
– Он досконально знает все, что связано с ядами, – пояснил я Джону. – Видимо, Бауэрстайн нашел способ, позволяющий сделать стрихнин безвкусным.
Вдруг вообще не было никакого стрихнина? Он мог использовать какой-нибудь редкий яд, вызывающий похожие симптомы.
– Допустим, ты прав, только как он подсыпал яд, если какао, насколько мне известно, все время находилось наверху?
Я пожал плечами и вдруг… вдруг я с ужасом понял все!
В эту секунду у меня было только одно желание – чтобы Джон подольше оставался в неведении.
Стараясь не показывать вида, я внимательно посмотрел на него.
Джон что-то напряженно обдумывал, и я вздохнул с облегчением – похоже, он не догадывался о том, в чем я уже не сомневался: Бауэрстайн имел сообщника!
Нет, этого не может быть!
Не верю, что такая очаровательная женщина, как миссис Кавендиш, способна убить человека!
Впрочем, история знает немало подобных примеров.
Внезапно я вспомнил тот первый разговор с Мэри в день моего приезда. Она утверждала, что яд – это оружие женщин.
А как объяснить ее волнение во вторник вечером?
Может быть, миссис Инглторп узнала о связи Мэри с Бауэрстайном и собиралась рассказать об этом Джону?
Неужели миссис Кавендиш выбрала такой страшный способ, чтобы заставить ее замолчать?
Я вспомнил загадочный разговор между Пуаро и мисс Ховард.
Так, значит, они имели в виду Мэри!
Вот, оказывается, во что не хотела поверить Эвелин!
Да, все сходится.
Неудивительно, что Эвелин предложила замять дело.
Теперь стала понятной и ее последняя фраза:
«Но ведь сама Эмили…» Эви права, действительно, миссис Инглторп сама предпочла смерть позору, который угрожал ее семье.
Голос Джона отвлек меня от этих мыслей. – Есть еще одно обстоятельство, доказывающее, что ты не прав.
– Какое? – спросил я, обрадовавшись, что он уводит разговор в сторону от злополучного какао.
– Зачем Бауэрстайн потребовал провести вскрытие?