– Да, я надеюсь, что не ошибаюсь.
– Так не томите меня! Скажите его имя!
– Друг мой, к сожалению, у меня нет никаких доказательств. Неожиданно лицо его переменилось и, схватив меня за руку, Пуаро выбежал в холл.
– Мадемуазель Доркас, где вы? Мадемуазель Доркас!
В комнату вбежала испуганная Доркас. – Мистер Пуаро, что случилось?
– Доркас, у меня есть одна маленькая идея, и если она подтвердится, то дело можно считать законченным.
Скажите, в понедельник – именно в понедельник, а не во вторник – ничего не случилось с колокольчиком в комнате миссис Инглторп?
– В понедельник?
Да, сэр, я припоминаю, что именно в понедельник порвался шнурок колокольчика, висевшего над дверью в комнату хозяйки.
Только как вы догадались, сэр? Мы же вызвали работника, который починил.
Пуаро улыбнулся. Мы перешли в гостиную.
– Вот видите, – сказал мой друг, – не всегда надо иметь неопровержимые доказательства. Подчас достаточно одного здравого смысла.
Однако, признаюсь, я рад, что моя догадка подтвердилась.
Ведь у каждого есть свои маленькие человеческие слабости, не правда ли, Хастингс?
Теперь я могу себе позволить сделать небольшую передышку и прогуляться по парку.
Весело посвистывая, Пуаро вышел из комнаты как раз в тот момент, когда на пороге появилась Мэри Кавендиш.
– Ваш друг излучает такое блаженство, словно он уже поймал преступника, – сказала она с улыбкой. Я улыбнулся в ответ.
– Сам не понимаю, что случилось.
Доркас рассказала ему про какой-то оборванный шнурок, и это привело Пуаро в неописуемый восторг.
Мэри снова улыбнулась.
– Смотрите, он выходит из ворот, – сказала она, взглянув в окно, – разве ваш друг собрался к себе?
– Я уже давно отказался от попыток понять его действия!
– Может быть, от сильного переутомления он немного… Мэри запнулась и покраснела.
– Мне тоже иногда кажется, что Пуаро ведет себя не совсем нормально. Но через некоторое время выясняется, что во всех его на первый взгляд безумных действиях имелась строгая система.
– Что ж, давайте подождем «некоторое время».
Хотя Мэри и старалась показаться веселой, глаза ее были очень печальны.
«И все-таки, – подумал я, – надо поговорить с ней о будущем Цинции».
Я очень осторожно начал этот разговор, но не успел произнести и двух фраз, как Мэри перебила меня:
– Вы прекрасный адвокат, мистер Хастингс, но зачем попусту растрачивать свой талант?
Поверьте, я прекрасно отношусь к Цинции и, конечно же, позабочусь о ее будущем.
Она о чем-то задумалась и неожиданно спросила:
– Мистер Хастингс, как вы думаете, мы с Джоном счастливы вместе?
Я был очень удивлен ее вопросом и смог лишь пробормотать, что это личное дело супругов и постороннему не пристало обсуждать подобные темы.
– Да, это наше личное дело, но вам я все-таки скажу: мистер Хастингс, мы несчастливы друг с другом!
Я промолчал, а Мэри, печально опустив голову, продолжала:
– Вы же ничего не знаете обо мне – ни откуда я родом, ни кем была до того, как вышла за Джона.
А у меня сейчас такое настроение, что хочется кому-то исповедаться.
Признаться, я не слишком стремился оказаться в роли отца-исповедника.
Во-первых, я помнил, чем закончилась исповедь Цинции.
Во-вторых, в исповедники обычно выбираются люди не первой молодости, а я, напротив, был цветущим молодым человеком, к тому же неравнодушным к женщинам!
– Мой отец – англичанин, а мать – русская.
– А, теперь понятно…
– Что понятно? – резко спросила Мэри.
– Понятно, почему во всем вашем облике чувствуется что-то отстраненное и необычное.
– Мать считалась красавицей.
Я ее не помню – она умерла, когда я была совсем ребенком.
По словам отца, мама по ошибке приняла слишком большую дозу снотворного.
Мэри на мгновение замолчала, затем продолжала: – Отец тяжело переживал ее смерть.
Через некоторое время он поступил на дипломатическую службу, и мы начали разъезжать по свету.
К 23 годам я, кажется, побывала уже повсюду!