– Но вы могли хотя бы намекнуть, что мой друг Джон…
– Я не делал этого как раз потому, что Джон ваш старый друг.
Я смутился, вспомнив, как доверчиво рассказывал Джону о подозрениях Пуаро. Ведь я был уверен, что речь шла о Бауэрстайне!
Кстати, на суде его оправдали – доктор очень ловко сумел доказать несостоятельность обвинений в шпионаже, – но карьера его, безусловно, рухнула.
– Пуаро, неужели Джона признают виновным?
– Нет, друг мой, я почти уверен, что его оправдают.
Я же постоянно твержу вам, что улик против него пока нет.
Одно дело – не сомневаться в виновности преступника и совсем другое – доказать это на суде.
Здесь-то и заключается основная трудность.
Кстати, я могу кое-что и доказать, но в цепочке не хватает последнего звена, и пока оно не отыщется, увы, Хастингс, меня никто не будет слушать. Он печально вздохнул.
– Пуаро, когда вы впервые начали подозревать Джона?
– А разве вы вообще не допускали мысли, что он убийца?
– Нет.
– Даже после услышанного вами разговора между миссис Инглторп и Мэри? Даже после, мягко говоря, неоткровенного выступления Мэри на дознании?
– Я не придавал этому большого значения.
– Неужели вы не думали, что, если ссора, подслушанная Доркас, происходила не между миссис Инглторп и ее мужем – а он это начисто отрицает, – значит, в комнате находился один из братьев Кавендишей?
Допустим, там был Лоуренс. Как тогда объяснить поведение Мэри Кавендиш?
Если же допустить, что там находился Джон, то все становится на свои места.
– Вы хотите сказать, что ссора происходила между миссис Инглторп и Джоном?
– Конечно.
– И вы это знали?
– Разумеется.
Как иначе можно объяснить поведение миссис Кавендиш?
– Но, тем не менее, вы уверены, что его оправдают!
– Несомненно оправдают!
Во время предварительного судебного разбирательства мы услышим только речь прокурора.
Адвокат наверняка посоветует Джону повременить со своей защитой до суда – когда на руках козырный туз, выкладывать его следует в последнюю очередь!
Кстати, Хастингс, мне нельзя появляться на судебном разбирательстве.
– Почему?
– Потому что официально я не имею никакого отношения к следствию.
Пока в цепочке доказательств отсутствует последнее звено, я должен оставаться в тени.
Пусть миссис Кавендиш думает, что я на стороне Джона.
– Пуаро, это нечестная игра! – воскликнул я негодующе.
– Мы имеем дело с очень хитрым и изворотливым противником. В средствах он не стесняется, поэтому и нам надо сделать все, чтобы преступник не ускользнул из рук правосудия.
Пускай все лавры – пока – достанутся Джеппу, а я тем временем доведу дело до конца.
Если меня и вызовут для дачи показаний, – Пуаро улыбнулся, – то я выступлю как свидетель защиты.
Мне показалось, что я ослышался!
– Я хочу быть объективным, – пояснил Пуаро, – и поэтому отклоню один из пунктов обвинения.
– Какой?
– По поводу сожженного завещания.
Джон здесь ни при чем.
Пуаро оказался настоящим пророком.
Боюсь утомить читателя скучными деталями и скажу лишь, что во время предварительного разбирательства Джон не произнес ни слова, и дело передали в суд.
Сентябрь застал нас в Лондоне.
Мэри сняла дом в Кэнсингтоне,3 Пуаро тоже поселился поблизости, и я имел возможность часто их видеть, поскольку устроился на работу в том же районе – в министерство обороны.
Чем меньше времени оставалось до начала суда, тем сильнее нервничал Пуаро.
Он так и не мог разыскать «последнее звено».
В глубине души я этому даже радовался, так как не представлял, что будет делать Мэри, если Джона признают виновным.
15 сентября Джон предстал перед судом в Олд Бейли4 по обвинению в «преднамеренном убийстве Эмили Агнес Инглторп» и наотрез отказался признать себя виновным.
Его защищал знаменитый адвокат сэр Эрнст Хэвивезер.