Боль была ужасная.
Я закричала.
Он крутил и крутил, а я кричала, кричала – но только по-французски.
Не знаю, сколько бы я так выдержала, но, к счастью, мне стало дурно.
Теряя сознание, я услышала, как он сказал:
«Это не симуляция!
Да и у девчонки ее возраста просто не может быть необходимых специальных знаний».
Видно, он забыл, что американские девушки в этом смысле много старше своих английских сверстниц и больше интересуются наукой.
Когда я пришла в себя, миссис Вандемейер просто источала нежность и заботливость.
Видимо, таковы были инструкции.
Она заговорила со мной по-французски, объяснила, что я перенесла тяжелый шок и была очень больна.
Я разыграла полубессознательное состояние и пожаловалась, что «доктор» очень больно сжал мне запястье.
Ее мои слова, казалось, обрадовали.
Потом она вышла из комнаты.
На всякий случай я продолжала лежать тихо, почти не шевелясь.
Потом встала и обошла комнату.
Я решила, что такое поведение должно выглядеть естественным, если за мной и правда подглядывают.
Комната была убогой и грязной.
Ни одного окна – мне это показалось странным.
Дверь, я полагаю, была заперта, но я не стала проверять.
На стенах висели пожелтелые гравюры, изображавшие сцены из «Фауста».
Таппенс и сэр Джеймс хором воскликнули
«А-а!».
Джейн кивнула.
– Да. Это была та самая комната, где заперли мистера Бересфорда.
Естественно, тогда я не знала, что нахожусь в Лондоне, а тем более – в Сохо.
Меня мучительно грызла одна мысль… И я даже ахнула от облегчения, когда увидела, что мой плащ небрежно брошен на спинку стула.
И свернутый журнал по-прежнему торчит из кармана!
Если бы я могла знать точно, что за мной не следят!
Я оглядела стены, но ничего подозрительного не увидела, и все-таки меня не оставляло ощущение, что где-то в них скрыто отверстие.
Тогда я вдруг прислонилась к столу, закрыла лицо руками и с рыданием вскрикнула:
«Mon Dieu!
Mon Dieu!»
У меня очень острый слух, и я явственно расслышала шелест платья и легкое поскрипывание.
Мне этого было достаточно.
За мной следят!
Я снова легла, и через какое-то время миссис Вандемейер принесла мне ужин.
Она все еще была мила до тошноты.
Наверное, ей приказали завоевать мое доверие.
Внезапно она достала пакетик из клеенки и спросила, узнаю ли я его. А сама так и впилась в меня глазищами.
Я взяла его и с недоумением повертела в руках.
Потом покачала головой и сказала, что мне чудится, будто я что-то о нем вспоминаю, будто вот-вот вспомню все, но в памяти полный провал.
Тут она мне объяснила, что я ее племянница и должна называть ее «тетя Рита».
Я послушалась, и она велела мне не тревожиться: память ко мне скоро вернется.
Ночь началась ужасно.
Еще до разговора с ней я продумала план действий.
Документ пока был цел, но оставлять его в журнале и дальше казалось очень рискованным.
Ведь в любую минуту они могли забрать плащ и выбросить журнал.
Я лежала так примерно до двух часов, потом встала, стараясь не шуметь, и в темноте начала тихонько водить рукой по стене слева.
Очень осторожно я сняла гравюру – «Маргариту с драгоценностями».