На цыпочках прокралась к столу и вытащила журнал вместе с парой листков, которые тоже туда засунула.
Потом подошла к умывальнику и смочила картон с задней стороны рамы по всем краям.
Вскоре мне удалось его отодрать.
Склеенные листы в журнале я уже разлепила и теперь вложила бесценные два листочка между гравюрой и картоном, который прилепила на место клеем с конвертов.
Теперь никому и в голову не пришло бы, что гравюру трогали.
Я повесила ее на место, свернула журнал, сунула его в карман плаща и тихонько легла.
Я считала, что нашла очень удачный тайник: с какой стати станут они раздирать свои собственные гравюры?
Мне оставалось только надеяться, что они поверят, будто Денверс вез ложный пакет. И в конце концов отпустят меня.
Собственно говоря, насколько я могу судить, вначале они к такому выводу и пришли, – что едва не оказалось для меня роковым.
Как я узнала после, они чуть было не разделались со мной тут же на месте – о том, чтобы отпустить меня, не было и речи, – но, видимо, их главарь решил оставить меня в живых – на случай, если договор все-таки спрятала я и смогу объяснить им где, если ко мне вернется память.
Неделя за неделей они тщательно наблюдали за мной, а иногда часами допрашивали, – по-моему, они были мастерами своего дела. Уж не знаю как, но мне удалось не выдать себя, хотя напряжение было кошмарным.
Меня отвезли назад в Ирландию, а оттуда – снова в Англию точно прежним маршрутом на случай, если я сумела спрятать договор где-нибудь по дороге.
Миссис Вандемейер и еще одна женщина ни на секунду не оставляли меня одну.
Они объясняли, что я племянница миссис Вандемейер и страдаю нервным расстройством после того, как чуть не погибла на «Лузитании».
Если бы я попыталась обратиться к кому-нибудь за помощью, то выдала бы себя в ту же секунду. Миссис Вандемейер выглядела такой богатой, была так элегантно одета, что, конечно, в случае неудачи поверили бы ей, а не мне, – поверили бы, что после такого шока у меня началась мания преследования. И мне было даже страшно подумать, что они сделают, если узнают, что я симулировала.
Сэр Джеймс кивнул.
– Миссис Вандемейер обладала большим обаянием и силой воли.
Этого в сочетании с ее положением в обществе было более чем достаточно, чтобы поверили ей, а не вашим откровенно мелодраматичным россказням.
– Этого я и боялась.
В конце концов меня поместили в клинику в Борнемуте.
Мне не сразу удалось разобраться, настоящая это клиника или очередной камуфляж.
Ко мне приставили сестру – я находилась на особом положении.
Она выглядела такой милой и во всех отношениях обыкновенной, что я чуть было ей не доверилась.
Но милосердное Провидение спасло меня в последнюю минуту.
Дверь была полуоткрыта, и из коридора донесся ее голос. Она с кем-то говорила… Она была одной из них!
Они все еще подозревали, что я симулирую, вот и приставили ее ко мне – для охраны и для проверки.
Тут уж я совсем перепугалась и теперь боялась даже и помыслить о том, чтобы кому-нибудь довериться.
Я словно сама себя загипнотизировала и постепенно почти забыла, что я – Джейн Финн.
А роль Дженет Вандемейер я играла так старательно, что у меня начались какие-то нервные расстройства.
Я заболела по-настоящему. И много месяцев находилась в тяжелой депрессии.
Я чувствовала, что скоро умру, но меня это не трогало.
Говорят, нормальный человек, попавший в дом умалишенных, нередко сам теряет рассудок.
Видимо, и со мной происходило нечто подобное.
Я настолько вжилась в роль, что она стала второй моей натурой.
Я уже почти не чувствовала себя несчастной, а испытывала только вялость и безразличие.
Все утратило всякий смысл.
Так прошел год, другой…
И вдруг все переменилось.
Из Лондона приехала миссис Вандемейер, и они с доктором начали задавать мне вопросы, пробовать на мне различные методы лечения.
Собирались даже послать меня к специалисту в Париже.
Но все-таки не рискнули.
По кое-каким обмолвкам я поняла, что меня ищут какие-то другие люди, и этим людям я могу довериться.
Позже я узнала, что приставленная ко мне сестра ездила в Париж к специалисту, выдав себя за меня.
Он подверг ее нескольким проверкам и установил, что амнезию она симулирует. Но она запомнила его методику и испробовала ее на мне.
Полагаю, что специалист, всю жизнь занимающийся такими исследованиями, сразу бы меня разоблачил, но их мне удалось снова провести.
Теперь мне было легче, ведь я уже столько времени не ощущала себя Джейн Финн.
И вот как-то вечером меня ни с того ни с сего увезли в Лондон – в тот дом в Сохо.
Едва я покинула клинику, что-то во мне сдвинулось, и я словно очнулась от долгого забытья.
Мне было велено носить еду мистеру Бересфорду. (То есть тогда, естественно, я его фамилии не знала.) Я решила, что это новая ловушка, и держалась настороже.
Но он казался таким порядочным и искренним, что я невольно усомнилась в его причастности к их темным делам. Тем не менее я взвешивала каждое свое слово – в стене выше человеческого роста было маленькое отверстие, и я знала, что нас подслушивают.