А теперь, – продолжил адвокат, – я хочу выяснить, кто та девушка, которая принесла письмо!
– Но как?
– Господи, помилуй, как же вы глупы, Килсип! – закричал Калтон, не сдержав раздражения. – Как же вы не понимаете – бумага, использованная для записки, – ее взяли откуда-то из трущоб, и, следовательно, она украдена!
В глазах следователя появился блеск.
– Турак, вилла «Тальбот»! – воскликнул он быстро, снова схватив письмо и еще раз внимательно просмотрев его. – Там было ограбление.
– Именно, – согласился Дункан, довольно улыбаясь. – Теперь вы понимаете, чего я хочу – отвезите меня в трущобы, туда, где должны быть спрятаны награбленные вещи.
Эта бумага, – указал он на письмо, – часть брошенной добычи, которая была кем-то оставлена.
Брайан Фицджеральд послушался указаний в письме и оказался на месте преступления в нужное время.
– Я понял, – удовлетворенно сказал Килсип. – В том ограблении участвовали четыре человека, и они спрятали награбленное в хибаре Старьевщицы неподалеку от Литтл-Берк-стрит. Но постойте, почему они не могли, как мистер Фицджеральд, пойти туда в вечернем костюме, разве что…
– С ним был кто-то, хорошо известный в трущобах, – пояснил Калтон. – Вот именно. Женщина, принесшая письмо в клуб, направила его туда.
Судя по описанию официанта, она известная личность в своих кругах.
– Что ж, – сказал сыщик, вставая и глядя на часы, – уже девять, поэтому, если хотите, мы направимся в их логово, к той умирающей женщине… – Тут вдруг его осенило: – А ведь какая-то женщина умерла там четыре недели назад.
– Кто она? – спросил адвокат, надевая пальто.
– Какая-то родственница, полагаю, – ответил Килсип, когда они выходили из офиса. – Я точно не знаю, кем она была, но ее называли
«Королевой»; видимо, она была важной шишкой – приехала из Сиднея около трех месяцев назад и, насколько мне известно, родом из Англии. Умерла от чахотки в четверг вечером перед убийством.
Глава 15
Женщина из народа
Берк-стрит представляет собой намного более оживленную улицу, нежели Коллинз-стрит, особенно вечером.
Одни только театры на этой улице привлекают огромное количество народу. Представители света, конечно, не особенно стремятся появляться здесь пешком и предпочитают экипажи, и оттого вечерняя Берк слегка отличается от дневной Коллинз. Беспокойная толпа, движущаяся по панели, по большей части неопрятна, но тут и там она подсвечивается броскими цветами роскошных платьев дам полусвета. Эти кличущие беду птички с тщательно начищенными перышками собираются на углах и громко разговаривают со своими знакомцами, пока полисмен не попросит их не толпиться, и после долгого выяснения отношений с ним они рассредоточиваются.
У дверей отелей группы потасканных субъектов в сомнительной одежде, опершись на стены, злословят по поводу проходящих и ждут, что кто-то из дружков предложит пропустить по стаканчику, подозрительно быстро откликаясь на таковое предложение, если оно поступает.
Под балконом Опера-Хаус околачивается стая хамоватых мужчин, спорящих о Мельбурнском кубке или любом другом событии.
Здесь и там скандалят арабы, продавая газеты, а напротив здания почты в свете электрических фонарей стоит измученная, еле живая женщина, одной рукой прижимая младенца к груди, а другой держа стопку газет, и выкрикивает хриплым голосом: «“Геральд”, третий выпуск, за пенни!» – пока уши публики не увянут от бесконечных повторов.
Кэбы безостановочно громыхают вдоль улицы: вот шустрая двуколка с лихой лошадью везет очередного богатенького щеголя в клуб, а вот неспешно тащится ветхий экипаж с худощавым четвероногим созданием.
Разнообразные кэбы мчатся мимо друг друга со своими ухоженными лошадьми, окруженные взглядами ярких глаз, белых платьев и блеском бриллиантов.
На обочине дороги три скрипки и арфа играют немецкий вальс для восхищенной толпы слушателей.
Если и есть что-то, что общество Мельбурна любит больше остального, так это музыка.
Его любовь к ней можно сравнить лишь со страстью к лошадиным бегам.
Любой уличный оркестр, способный хоть как-то играть, может рассчитывать на хороших слушателей и немалую награду за свое представление.
Один писатель сказал, что Мельбурн – это Глазго под небом Александрии Египетской. И конечно, красивая природа Австралии, по-итальянски яркая, не могла не возыметь эффекта на такую обживчивую расу, как англосаксы.
Вопреки нелестным прогнозам Маркуса Кларка, который предвещал, что будущий австралиец будет «высоким, крупным, жадным, энергичным, талантливым человеком, прекрасно плавающим и разбирающимся в лошадях», более вероятно, что будущий австралиец – культурный, праздный человек, восторгающийся искусствами и наукой, с нелюбовью к трудной работе и отсутствием практичности.
Нельзя не учитывать и влияние климата на будущее австралийцев, так что наши потомки будут похожи на нас не больше, чем утопающие в роскоши венецианцы были похожи на своих трудолюбивых отцов, впервые начавших строить дома на одиноких песчаных островах Адриатики.
К такому выводу пришел мистер Калтон, пока следовал за своим проводником по шумным улицам и наблюдал, с каким живым интересом толпы слушали ритмичные произведения Штрауса и веселые мелодии Оффенбаха.
Его очаровывали залитые светом улицы с вечно спешащими людьми, пронзительные крики торгующих арабов, грохот кэбов и прерывистые потоки музыки, и он мог бы бродить так всю ночь, наблюдая за несметным числом таких разных людей, мелькающих перед его глазами.
Но его спутник, который благодаря своей частичной принадлежности к рабочему классу выработал безразличие к окружающему, поторапливал его к Литтл-Берк-стрит, узкой улочке с высокими домами, тусклым светом едва горящих газовых ламп и несколькими бродягами, слоняющимися без цели. Все это удивляло своим контрастом с блестящей переполненной улицей, которую они только что покинули.
Повернув на Литтл-Берк-стрит, детектив повел Дункана по темной улице.
Духота, накопившаяся за день, была невыносима.
Лишь глядя на чистое звездное небо, можно было представить себе желанную прохладу.
– Держитесь рядом со мной, – прошептал Килсип, прикоснувшись к руке адвоката, – нам могут встретиться мерзкие типы. Впрочем, Калтон не нуждался в предупреждении, ибо район, по которому они шли, напоминал печально известный лондонский перекресток Севен-Дайалз, так что адвокат держался как можно ближе к своему провожатому, подобно Данте в аду.
Вечер был не таким темным, ведь в сумерках Австралии всегда есть особая светящаяся дымка, и ее света достаточно, чтобы что-то разглядеть.
Килсип и Калтон для безопасности держались середины аллеи, чтобы никто не мог наброситься на них внезапно. Периодически они наблюдали по сторонам какого-нибудь съежившегося мужчину, прячущегося в тени, или растрепанную женщину с голой грудью, вышедшую подышать свежим воздухом.
Там были и дети, играющие в высохшей канаве, и их пронзительные детские голоса отдавались эхом во мраке, смешиваясь с пьяной песней какого-то мужчины, который неуверенно волочился по булыжной дороге.
Время от времени какие-нибудь робкие китайцы, одетые в тусклые блузы, прокрадывались мимо, громко болтая, как стая попугаев, или молча с выражением неизменной восточной апатии на желтых лицах.
Местами на улицу проливался теплый свет из открытых дверей, за которыми сидели за столами монголы, играя в фантан, а порой, оставив свое любимое времяпрепровождение, они ускользали в забегаловки, где ждала своих покупателей уже приготовленная заманчиво вкусная птица, курица и индейка.
Килсип повернул налево, провел адвоката по другой, еще более узкой улочке, темнота и мрак которой заставили того содрогнуться. Дункан задумался, как же люди могут жить в таких угрюмых местах.
Наконец, к его облегчению, поскольку темнота и теснота улиц, по которым они шли, приводили его в замешательство, детектив остановился у двери, открыл ее и вошел внутрь, позвав адвоката жестом следовать за ним.
Они зашли внутрь и оказались в низком, темном, дурно пахнущем коридоре.
В конце виднелся тусклый свет.
Килсип взял своего спутника за руку и повел его по этому коридору.
Эта предосторожность была действительно необходима, поскольку Калтон чувствовал дыры в прогнивших досках под ногами, куда то и дело соскальзывали его ноги, а кроме того, со всех сторон доносились писк и возня крыс.
Когда они уже почти подошли к концу тоннеля – иначе это помещение назвать было нельзя, – свет внезапно исчез, и они пошли в полной темноте.