Он ушел из клуба где-то без десяти час.
На этом свидетели со стороны защиты закончились, и после того, как прокурор закончил свою речь, в которой он подчеркнул, что против подсудимого есть веские улики, Калтон приготовился обратиться к присяжным.
Он хорошо выступал с речью и всегда предоставлял великолепную защиту.
Ни один момент не ускользал от него, и его прекрасное выступление в защиту Брайана до сих пор помнят и обсуждают среди адвокатов.
Дункан начал с живого описания обстоятельств убийства – встречи убийцы и жертвы на Коллинз-стрит, кэб до Сент-Килда, выход из кэба после совершения преступления и то, как убийца отвел от себя след.
Представив эту цепочку присяжным в реалистичной манере, адвокат подчеркнул, что улики, предоставленные обвинителями, являются лишь косвенными и что им даже не удалось сопоставить подсудимого на скамье с человеком, который сел в кэб.
Предположение о том, что подсудимый и мужчина в светлом пальто – это один и тот же человек, основано лишь на показаниях кэбмена Ройстона, который хотя и не был сильно пьян, как он сам признался, но все же был не в состоянии отличить человека, остановившего кэб, от человека, севшего в него.
Убийство было совершено с помощью хлороформа, следовательно, если подсудимый виновен, то он должен был купить хлороформ в каком-то магазине или взять его у друзей.
Но, при всем уважении, обвинение не выдвинуло никаких доказательств, объясняющих, где и как был раздобыт хлороформ.
Что же касается перчатки, принадлежавшей жертве, то подсудимый просто поднял ее с земли в тот момент, когда встретил Уайта, когда тот лежал пьяный у гимназии.
Конечно, нет никаких доказательств, что подсудимый поднял ее до того, как жертва села в кэб, но, с другой стороны, нет доказательств и тому, что она была поднята в кэбе.
Было более вероятно, что перчатка, тем более белая, будет поднята при свете фонаря, нежели в темноте кэба, где мало места и слишком темно, так как шторки опущены.
Кэбмен Ройстон поклялся, что человек, вышедший на Сент-Килда-роуд, носил кольцо с бриллиантом на указательном пальце правой руки, и кэбмен Рэнкин поклялся в том же самом о человеке, который вышел на Паулет-стрит.
Против этого есть показания самого близкого друга Брайана Фицджеральда, того, который виделся с ним почти каждый день последние пять лет, и он поклялся, что подсудимый не имеет привычки носить кольца.
Кэбмен Рэнкин также поклялся, что мужчина, севший в кэб на Сент-Килда-роуд, вышел на Паулет-стрит, в Восточном Мельбурне, в два часа ночи в пятницу, так как он слышал бой часов на здании почты, в то время как хозяйка комнат утверждает, что мистер Фицджеральд пришел домой без пяти два, и это утверждение подкреплено словами часовщика Денди.
Миссис Сэмпсон видела, как стрелка часов указывала на без пяти два, и, думая, что они отстают на десять минут, сказала детективу, что подсудимый вернулся домой не раньше пяти минут третьего. Этого времени как раз было бы достаточно тому мужчине, что вышел из кэба (предполагалось, что это был подсудимый), чтобы дойти до дома.
Но показания Денди, часовщика, ясно давали понять, что он настроил часы на правильное время около восьми вечера в четверг, и невозможно, чтобы часы снова сбились на десять минут в ночь пятницы, следовательно, время – без пяти два – увиденное хозяйкой, было правильным, и подсудимый был дома пятью минутами раньше, чем тот, другой, вышел из кэба на Паулет-стрит.
Этих улик уже было достаточно, чтобы доказать, что подсудимый невиновен, но показания Сал должны были окончательно убедить присяжных, что подсудимый не является тем человеком, который совершил убийство.
Свидетель Браун доказал, что Роулинз доставила письмо ему, а он, в свою очередь, передал его подсудимому, и подсудимый покинул клуб, чтобы быть на встрече, назначенной в письме. При этом само письмо, а точнее, остатки письма предоставлены суду.
Девица Роулинз поклялась, что подсудимый встретился с ней на углу Рассел– и Берк-стрит и пошел с ней в трущобы, чтобы увидеться с автором письма.
Она также доказала, что во время совершения убийства подсудимый был все еще в трущобах, у кровати умирающей женщины, и поскольку в комнате только одна дверь, он никак не мог выйти без ее ведома.
Роулинз также сказала, что она довела подсудимого до угла Берк– и Рассел-стрит в без двадцати пяти два, то есть за пять минут до того, как Ройстон подъехал к полицейскому участку на Сент-Килда-роуд с телом жертвы.
Наконец, Роулинз подтвердила свои слова тем фактом, что видела часы на здании почты и ратуши, и если подсудимый пошел от угла Берк– и Рассел-стрит, как она сказала, то он дошел до Восточного Мельбурна за двадцать минут, то есть без пяти два в пятницу, в то время, когда, по словам хозяйки, он вошел в дом.
Все показания от разных свидетелей безошибочно сходятся и образуют цепочку, которая показывает все передвижения мистера Фицджеральда на время совершения убийства.
Следовательно, убийство никак не могло быть совершено человеком, находящимся на скамье подсудимых.
Самые веские доказательства со стороны обвинения были даны свидетельницей Хэйблтон, которая поклялась, что слышала, как подсудимый угрожал жизни жертвы.
Но эти слова были лишь выражением вспыльчивого темперамента ирландской натуры, и этого недостаточно, чтобы доказать, что подсудимый виновен.
Наконец Калтон завершил свою красноречивую и убедительную речь остроумным призывом к присяжным основывать свой приговор на голых фактах, предоставленных в суде. Если они последуют его совету, то не смогут не прийти к заключению о невиновности.
Когда адвокат сел, по залу пронеслись приглушенный шепот и попытка аплодисментов, тут же подавленная, после чего судья начал подводить итоги, явно склоняясь в сторону защиты.
Затем присяжные удалились, и в зале воцарилась мертвая тишина, такая же, наверное, что наступила среди кровожадных римлян, когда они увидели христианских мучеников, которые молились на коленях на раскаленном песке, пока гибкие фигуры льва и леопарда неумолимо приближались к своей добыче.
Поскольку за окном уже было темно, зажгли лампы, которые освещали все каким-то тусклым, нездоровым светом.
Фицджеральда вывели из зала до возвращения присяжных, и все присутствующие не отводили взгляда от пустой скамьи подсудимых, которая по какой-то непонятной причине приковала их внимание.
Люди обменивались мнениями только шепотом, а потом даже и он стих, и слышалось лишь упорное тиканье часов и то и дело вздохи какого-то случайного зрителя.
Внезапно женщина, чьи нервы были напряжены до предела, вскрикнула, и ее крик эхом разлетелся по переполненному залу.
Ее вывели, и снова воцарилась тишина. Все глаза были теперь прикованы к двери, через которую должны были выйти присяжные со своим вердиктом.
Стрелки часов ползли – четверть, половина, три четверти… Наконец пробил час, и этот звон был таким внезапным, что напугал всех.
Мадж, которая сидела, крепко сжав руки, начала бояться, что ее нервы не выдержат.
– Боже мой, – пробормотала она сама себе, – когда же это закончится?
В этот момент дверь открылась и вошли присяжные.
Подсудимого посадили на скамью, а судья занял свое место.
Были совершены все необходимые формальности, и когда старшина присяжных поднялся, все головы были повернуты в его сторону, и все в зале обратились в слух, чтобы не упустить ни единого его слова.
Подсудимый покраснел, а затем побледнел как смерть, взглянув на фигуру в черном, к которой он боялся даже повернуться.
И наконец был произнесен вердикт, уверенно и решительно: «Невиновен».
После этих слов все в зале радостно зашумели – так сильно люди сопереживали Брайану.
Тщетно судья пытался навести порядок, до посинения выкрикивая: «Тишина!»
Тщетно он угрожал присутствующим ответственностью перед судом – его голос был не слышен, и все это не имело значения. Радость было не унять, и прошло не меньше пяти минут, прежде чем зал затих.
Судья, взяв себя в руки, вынес приговор и отпустил подсудимого на основании вердикта.
Калтон выигрывал много дел в своей жизни, но большой вопрос, испытывал ли он раньше такое удовлетворение, как в тот момент, когда Фицджеральда объявили невиновным.
А Брайан, отойдя от скамьи подсудимых свободным человеком, прошел через толпу ликующих друзей к маленькому уголку, где его ждала девушка, которая обхватила его за шею и зарыдала:
«Мой дорогой!