От этой последней мысли – «с ее отцом» – он почувствовал, как по его спине побежали мурашки.
– Глупец, – нетерпеливо сказал себе молодой человек, подтянув поводья и пустив лошадь легким галопом. – Какая мне разница, если Мадж все равно ни о чем не узнает? Хотя сидеть рядом с ним, есть вместе с ним, постоянно чувствовать его присутствие… Боже, помоги!
Он пустил свою лошадь галопом и, помчавшись по тропе со свежим прохладным ночным ветерком на лице, почувствовал некоторое облегчение, как будто что-то темное осталось позади.
Разгоряченный, Фицджеральд мчался вперед по бескрайней равнине, с темно-синим, усыпанным звездами небом над головой и бледной луной, светившей над ним, мимо хижины пастуха, которая стояла рядом с широким устьем реки. Во все стороны разлетались брызги, переливаясь серебром под лунным светом. Затем под копытами опять началась зеленая равнина, на которой тут и там росли одинокие темные деревья. По обеим сторонам Фицджеральд видел овец, несущихся, как какие-то фантомы, вперед и вперед, пока вскоре не появился его дом и он не увидел в мерцающем свете длинную аллею высоких деревьев, а затем и зеленую лужайку перед домом с верными лающими собаками.
Конюх, услышав звук копыт, пришел из-за дома, Брайан спрыгнул с лошади и, передав ему поводья, зашел в дом.
Там он увидел горящую лампу, бренди с содовой водой на столе и пачку писем и газет.
Он бросил шляпу на диван и открыл окно и дверь, чтобы впустить свежий ветерок, а затем, приготовив себе бренди с содовой, приподнял лампу и приготовился читать письма.
Первым он взял письмо от какой-то дамы.
«С женщиной интересно вести переписку, – говорил Исаак Дизраэли, – когда она не лезет в твою жизнь».
Приятельницы Брайана не лезли, но, несмотря на это, он, прочитав полстраницы о каком-то скандале и другой чепухе, с нетерпением отбросил письмо.
Другие письма были в основном деловыми, но последнее было от Калтона, и Фицджеральд открыл его с предвкушением чего-нибудь интересного.
Дункан мастерски писал письма, и его слова всегда приободряли и веселили Брайана в сложный период, который последовал после окончания судебных разбирательств, когда он чуть не впал в депрессию.
Поэтому, сделав глоток бренди с содовой и откинувшись в кресле, он приготовился наслаждаться письмом друга.
«Мой дорогой Фицджеральд, – писал Калтон своим удивительно аккуратным почерком, так отличавшимся от обычных каракулей адвокатов, – пока ты наслаждаешься прохладным ветерком и свежестью сельской местности, я вместе с другими несчастными застрял в сухом и пыльном городе.
Как бы я хотел оказаться там, вместе с тобой, на земле обетованной, у вод Муррея, где все так красочно и зелено, вместо того чтобы мой взгляд упирался в кирпичные стены и ограды и меня окружали грязные воды Ярры!
Было время, когда я тоже жил в раю, но теперь все изменилось. И даже если бы у меня вдруг появился шанс вернуться, я не уверен, что согласился бы.
В конце концов, рай существует, пока ты не ведаешь забот, а мне нравится мир с его тщеславием, помпезностью и злобой.
Пока ты наслаждаешься природой, я служу Фемиде и осмелюсь утверждать, что твое времяпрепровождение много приятнее моего.
Тем не менее, думаю, ты помнишь ту пословицу:
«В Риме не стоит злословить о Папе», поэтому, принадлежа к этой профессии, я должен уважать ее.
Полагаю, когда ты прочтешь это письмо, ты удивишься, какого черта я пишу тебе из кабинета, и мой почерк, несомненно, натолкнет тебя на мысль о повестке в суд.
Постой, нет, здесь я не прав: ты уже вышел из того возраста – не то чтобы я намекаю на твои лета, просто ты в том прекрасном возрасте, когда человек всецело наслаждается жизнью, когда огонь юности уже усмирен опытом, и уже точно известно, как взять от жизни все – любовь, вино и дружбу, – не наделав глупостей.
Боюсь, я впадаю в лирику, и это не к добру, ибо цветок поэзии не может расти средь грязи закона.
Читая эти строки, я понимаю, что растекаюсь мыслью по древу, как какой-нибудь священник, а поскольку это письмо должно было быть деловым, я не могу позволить себе продолжать в том же тоне и должен писать по делу.
Полагаю, ты все еще хранишь секрет, который Розанна Мур доверила тебе, – видишь, я уже выяснил ее имя. Ты спросишь зачем? Все просто: мое природное любопытство подтолкнуло меня на поиски убийцы Уайта, и, как писали в «Аргусе», Розанна Мур хранит ключ к разгадке, поэтому я изучал ее прошлое.
Секрет убийства Уайта и его причина известны тебе, но ты не желаешь, даже в интересах правосудия, раскрыть их. Почему – я не знаю, но у всех есть свои недостатки. Из благородного, хотя и неправильного, чувства… долга? Из этого чувства ты вынужден отказаться сдать человека, чье трусливое преступление чуть не разрушило твою жизнь.
После твоего отъезда из Мельбурна все твердили, что трагедия в мельбурнском кэбе уже навек остыла и убийца никогда не будет найден.
Я осмелился не согласиться с мудрецами, которые сделали такое заявление, и спросил себя:
“Кем же была та женщина, что умерла у Старьевщицы?”
Не получив никакого ответа, я решил выяснить это и предпринял определенные шаги.
Во-первых, я узнал от Роджера Морланда, который, если помнишь, был свидетелем против тебя, что Уайт и Розанна Мур прибыли в Сидней на пароходе “Джон Элдер” около года назад под именами мистер и миссис Уайт.
Думаю, не стоит упоминать, что они и не думали официально подтвердить свой брак, поскольку это могло вызвать затруднения в будущем.
Морланд ничего не знал о Розанне и посоветовал мне бросить поиски, ведь она была родом из Лондона, и невозможно теперь найти кого-то, кто знал ее.
Несмотря на это, я телеграфировал одному моему другу, которого можно назвать детективом-любителем:
“Найди имя и всю информацию о женщине, которая покинула Англию на пароходе «Джон Элдер» 21 августа 18… года как жена Оливера Уайта”. И – вуаля! Он нашел все что можно, и, зная, какое невероятное количество народу в Лондоне, ты признаешь, что мой друг чертовски умен.
Выяснилось, однако, что задание оказалось проще, чем он предполагал. Эта так называемая миссис Уайт была достаточно известна в определенных кругах.
Она играла в бурлесках «Фривольного театра» в Лондоне, и поскольку была очень красивой женщиной, ее множество раз фотографировали.
Следовательно, когда она по глупости решила пойти с Уайтом на борт корабля, ее узнали как Розанну Мур, актрису «Фривольного».
Почему она решила сбежать с Уайтом, я понятия не имею.
Как нам, мужчинам, понять поступки женщин, я не знаю; могу лишь посоветовать перечитать Бальзака.
Возможно, она устала от роскоши, светских вечеров и рек шампанского и ей захотелось чистого воздуха родной земли.
Признайся, ты удивился этим строчкам – но потом ты вспомнил, она ведь сама рассказывала тебе, что родом из Сиднея и уехала домой в 1858 году, после триумфальной карьеры в Мельбурне.
И почему же она оставила восторженный Мельбурн и влюбленную публику?
Это ты тоже знаешь.
Она сбежала с молодым богатым овцеводом, у которого денег было больше, чем совести.
Кажется, у нее слабость – бросаться в бега.
Но почему она выбрала Уайта в этот раз, мне непонятно.
Он был не богат, не особо красив и без положения в обществе, да еще и с паршивым характером.
Откуда мне известны все эти подробности характера мистера Уайта, его положения и морали?
Все просто – мой вездесущий друг все для меня выяснил.