Ему можно доверять, он будет молчать.
Но мне совсем не хочется говорить Килсипу.
– Детективу?
Боже, ты же не станешь и ему рассказывать!
– Я должен, – тихо ответил адвокат. – Килсип твердо уверен, что это Морланд совершил преступление, и я так же опасаюсь его упрямства, как ты опасался моего.
Он может сам все выяснить.
– Что ж, чему быть, того не миновать, – смирился Фицджеральд. – Но я надеюсь, что больше никто не станет копаться в этой ужасной истории.
Морланд, например?
– Действительно, – задумался Калтон. – Говоришь, он приходил к Фретлби прошлым вечером?
– Да.
Интересно, зачем?
– Есть только одна причина, – медленно произнес Дункан. – Должно быть, он видел, как Фретлби следил за Уайтом, когда тот вышел из отеля, и теперь хотел получить деньги за молчание.
– Интересно, получил ли? – задумался Фицджеральд.
– Сейчас мы это узнаем, – ответил его друг, открывая ящик стола и доставая чековую книжку покойного. – Посмотрим, какие чеки были выписаны последними.
Большинство чеков были на маленькие суммы, а один или два – на сумму около ста фунтов.
Калтон не нашел ни одной большой суммы, которую мог бы потребовать Морланд, однако в самом конце книжки обнаружил оторванный чек без копии.
– А вот и оно! – сказал он победным голосом, протягивая книжку Фицджеральду. – Он был достаточно умен, чтобы сначала вырвать чек, а потом уже написать сумму, не оставляя копии.
– И что же с этим делать?
– Пусть оставит деньги себе, – предложил Дункан, пожав плечами. – Это единственный способ добиться его молчания.
– Думаю, он обналичил деньги вчера и уже давно сбежал, – поразмыслив, предположил Брайан.
– Тем лучше для нас, – заметил адвокат. – Но я не думаю, что он сбежал, иначе Килсип уже сообщил бы мне об этом.
Мы должны рассказать детективу, или он сам все узнает от Морланда, и последствия будут таковы, что весь Мельбурн будет знать о произошедшем. А если мы покажем ему признание, он оставит Морланда в покое, и таким образом оба они будут молчать.
– Думаю, нам надо увидеться с Чинстоном.
– Конечно.
Я пошлю телеграмму ему и Килсипу, чтобы они приехали ко мне в офис в три часа, и тогда мы все обсудим.
– А Сал Роулинз?
– Ой!
Я забыл про нее, – рассеянно сказал Калтон. – Она не знает о своих родителях, и конечно, Марк Фретлби умер, думая, что его первая дочь мертва.
– Мы должны рассказать все Мадж, – мрачно заявил Брайан. – У нас нет выбора.
По закону Сал – наследница всех денег своего покойного отца.
– Это зависит от завещания, – сухо возразил Дункан. – Если в нем указано, что деньги оставлены «моей дочери, Маргарет Фретлби», то у Сал Роулинз нет никаких прав. Если это так, то нет смысла говорить ей о ее родителях.
– И что же делать?
– Сал Роулинз, – продолжил адвокат, не обращая внимания на то, что его прервали, – видимо, никогда не задумывалась, кто ее отец или мать, поскольку старая карга поклялась, что они мертвы.
Поэтому, я думаю, будет лучше пока что молчать, ведь если ей не оставлено денег и поскольку ее отец думал, что она мертва, не думаю, что у нее есть какой-то шанс.
В таком случае будет лучше назначить ей небольшой доход.
Ты с легкостью можешь найти для этого предлог, и все будет в порядке.
– Но предположим, что по завещанию она получает все деньги?
– В таком случае, – мрачно проговорил Калтон, – есть только один вариант – рассказать ей все и разделить деньги так, как она распорядится.
Но я не думаю, что стоит беспокоиться по этому поводу, я почти уверен, что Мадж – наследница всего.
– Я не о деньгах волнуюсь, – объяснил Брайан. – Я приму Мадж без гроша за душой.
– Мой дорогой друг, – сказал адвокат, положив руку ему на плечо, – когда ты женишься на Мадж Фретлби, ты получишь намного больше, чем деньги, – ты получишь золотое сердце.
Глава 32
De mortuis nil nisi bonum
«Никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь» – так говорит знаменитая пословица, и, судя по тому, что неожиданные вещи происходят с нами каждый день, пословица эта вполне верна.
Если бы кто-нибудь сказал Мадж Фретлби, что она будет прикована к кровати болезнью и не будет понимать, что происходит вокруг нее, она бы посмеялась над предсказателем.
И тем не менее все было именно так. Она вертелась и корчилась от боли на кровати, по сравнению с которой даже Прокрустово ложе было постелью с розами.
Сал сидела возле нее, пытаясь удовлетворить любые ее потребности и желания, и целыми солнечными днями и спокойными ночами напролет слушала дикие несвязные фразы, срывавшиеся с ее губ.
Мадж беспрестанно умоляла отца спасти самого себя, а потом говорила о Брайане, пела обрывки песен или, всхлипывая, бормотала о своей покойной матери, пока сердце слушателя не начинало разрываться от тоски.
В комнату не впускали никого, кроме мисс Роулинз, и когда доктор Чинстон услышал то, что говорила больная, ему стало не по себе, хотя он и привык к такому за свой многолетний опыт.
– На твоих руках кровь! – кричала Мадж, со спутанными растрепанными волосами садясь в кровати. – Красная кровь, и тебе не избавиться от нее.